История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

XVIII и XIX веках, чтобы пробудить дискурс о поле. Среди них – медицина, которая занялась нервными «болезнями»; психиатрия, которая искала этиологию душевных болезней в «излишествах», затем в онанизме, в неудовлетворенности и в «обмане деторождения», а главное – присоединила к своей области всю совокупность половых извращений; уголовная юстиция, которая давно имела дело с сексуальностью, в частности при рассмотрении «чудовищных» и «противоестественных» преступлений, но в середине XIX века открыла для себя неброскую юрисдикцию мелких распутств, оскорблений нравственности и незначительных извращений; и наконец – все те формы общественного контроля, которые, возникнув в конце того же столетия, начали применяться к сексуальности семейных пар, родителей и детей, опасных и подверженных опасности подростков, стараясь защитить, оградить, предупредить и всюду предостерегая об угрозах, привлекая к ним внимание, проводя диагностические мероприятия, накапливая рапорты, организуя сеансы терапии и окружая пол дискурсами, обостряющими сознание постоянной опасности, которое, в свою очередь, вновь подталкивало к разговору о ней.

Однажды в 1867 году сельскохозяйственный рабочий из деревни Лапкур, недалекий простачок, перебивавшийся сезонными заработками то тут, то там, питавшийся где придется по чьей-нибудь милости или за любой черный труд, ночевавший в амбарах и конюшнях, был уличен в получении на краю поля нехитрых ласк от малолетней девочки; так уже делал раньше он сам и делали, как он мог наблюдать, другие деревенские проказники, забавляясь у кромки леса или в канаве у дороги в Сен-Никола так называемой игрой в «скисшее молоко». Родители девочки донесли деревенскому мэру, тот передал нарушителя в руки жандармов, они отвели его к судье, и судья, выдвинув против него обвинение, показал его медику, а потом еще двум, которые составили и опубликовали отчет[31]. Что важно в этой истории? Ее ничтожность – то, что рутина деревенской сексуальности, мелкие шалости в кустах стали с определенного момента не просто общественно нетерпимыми, но подлежащими судебным действиям, медицинскому вмешательству, тщательному клиническому обследованию, целой теоретической разработке. Важно, что этого человека, до того бывшего обычным персонажем деревенской жизни, начали изучать: измерили его черепную коробку, исследовали его лицевой скелет и другие анатомические особенности, ища в них возможные признаки дегенерации. Важно, что его заставили говорить – допросили о его мыслях, склонностях, привычках, ощущениях, мнениях. Важно, что в итоге его освободили от ответственности и сделали чистым объектом медицины и знания – объектом, который было решено держать до конца жизни в больнице Маревиля, но при этом открыть для подробного анализа всему ученому сообществу. Наверняка в те же самые годы лапкурский учитель внушал школьникам необходимость следить за языком и не говорить о подобных вещах вслух. Но таково, очевидно, было одно из условий, позволявших институтам знания и власти наполнить этот маленький театр повседневности своими церемонными речами. Эти извечные проделки, эти удовольствия, которыми без особой утайки обменивались простоватые взрослые и начавшие созревать дети, наше общество – бесспорно, первым в истории – обложило целым аппаратом дискурса, анализа и познания.

Между английским развратником, решившим описать для себя все детали своей тайной жизни, и его современником – деревенским дурачком, покупавшим у маленьких девочек за несколько су нехитрые утехи, в которых взрослые женщины ему отказывали, есть, несомненно, глубокая связь: они обозначают два полюса, между которыми пол так или иначе становится тем, о чем следует говорить – и говорить исчерпывающе, приводя в действие разные, но всегда, пусть и каждый по-своему, принудительные дискурсивные диспозитивы. Доверительным шепотом или на официальном допросе половая активность, изощренная или безыскусная, должна быть высказана. Один могущественный и полиморфный императив движет как анонимным английским писателем, так и бедным лотарингским крестьянином, носившим по воле истории фамилию Жуи[32].

Своего рода всеобщее дискурсивное возбуждение не стихало вокруг пола с XVIII века. И дискурсы о ней множились не вне поля зрения власти, не вопреки ей, а именно там, где она действовала, и как средство ее отправления; всюду отыскивались побуждения к разговору, всюду возникали диспозитивы слушания и записи, процедуры наблюдения, выяснения и формулирования. Пол выслеживали и принуждали к дискурсивному существованию. На пути от одного, предписанного каждому человеку императива подвергать свою сексуальность постоянному изречению к множеству механизмов стимуляции, исторжения, организации и институционализации дискурса о поле в экономике, педагогике, медицине, юстиции наша цивилизация создала то, в чем почувствовала необходимость, – необъятное сексуальное многословие. Возможно, ни одному другому обществу никогда не удавалось скопить, причем за сравнительно короткий период, такое количество дискурсов о поле. Возможно, мы говорим о нем больше, чем о чем-либо другом; по крайней мере, мы всеми силами к этому стремимся; мы с удивительной совестливостью убеждаем себя, что говорим о поле недостаточно, что мы еще слишком робки и боязливы, что из инерции и покорности мы скрываем от себя самих ослепительную очевидность, что главное всегда ускользает от нас и нужно без устали продолжать его поиск. Возможно, наше общество – самое неугомонное, самое неуемное в любопытстве к полу из всех когда-либо существовавших.

И уже этот предварительный обзор показывает, что имеет место не один дискурс о поле, а множество дискурсов, которые порождает целый ряд механизмов, действующих в различных институтах. Довольно унифицированный дискурс сформировало вокруг темы плоти и практики покаяния Средневековье. Однако за последние несколько веков его относительное единство распалось, рассеялось, размножилось, разорвалось на мириады отдельных дискурсивных практик в демографии, биологии, медицине, психиатрии, психологии, морали, педагогике и политической критике. Больше того, прочные узы, которые связывали моральную теологию похоти и обязанность признания (теоретический дискурс о поле и его изречение от первого лица), если не порвались, то во всяком случае ослабли и диверсифицировались: между объективацией пола в рациональных дискурсах и движением, заставляющим каждого рассказывать о своем собственном половом опыте, начиная с XVIII века возникла целая серия напряжений, конфликтов, попыток пригонки друг к другу и взаимного согласования. А значит, это дискурсивное развитие неверно было бы понимать исключительно в терминах расширения; скорее, в нем следует видеть разнос очагов прикрепления дискурсов, диверсификацию их форм и сложное развертывание связывающей их между собой сети. Скорее, чем однозначным стремлением спрятать пол, скорее, чем общей стыдливостью языка, три наших последних столетия характеризуются многообразием и широким распространением аппаратов, изобретенных для того, чтобы говорить о поле, заставлять о нем говорить, заставлять его говорить о себе, а также слушать, записывать, расшифровывать и перераспределять то, что о нем говорится. Вокруг пола сплелась целая сеть различных, специфических, принудительных переводов в дискурс. Следует ли видеть в ней сплошную цензуру, выросшую из словесных приличий, установленных классической эпохой? Нет, скорее – отлаженное и полиморфное побуждение к дискурсам.

Должно быть, мне возразят: если для