История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

тех, что имели хождение в XVII веке, постепенно смягчается. Вдаваться в детали, без которых исповедь, как считали некоторые, например Санчес или Тамбурини[13], оставалась неполной, спрашивать о взаимном положении партнеров, о принимаемых ими позах, о жестах, прикосновениях, о точном моменте удовольствия – обо всём поступательном ходе полового акта в подробностях – теперь избегают. Всё более настоятельно рекомендуется деликатность. Особую сдержанность нужно проявлять, спрашивая о грехах против целомудрия: «Эта материя сродни смоле, которая, как с ней ни обращайся, даже если хочешь отбросить ее подальше от себя, всё равно пачкает и оставляет пятна»[14]. Позднее Альфонсо де Лигуори предпишет начинать исповедь, особенно говоря с детьми, с вопросов «окольных и несколько расплывчатых»[15], а по возможности ими и ограничиваться.

Но сколько бы язык ни сдерживал себя, признание – и признание плоти в том числе – неуклонно расширяется. Потому что Контрреформация во всех католических странах прилагает усилия к тому, чтобы исповедь совершалась чаще, чем раз в году. Потому что она стремится установить детальные правила самоисследования. Но главное – потому что она придает всё большее значение в покаянии, причем, возможно, за счет некоторых других грехов, всякого рода поползновениям плоти: помыслы, желания, сладострастные фантазии, наслаждения, общие движения души и тела – разбор всего этого в деталях должен отныне входить в процесс исповеди и духовного руководства. Согласно новому пастырству, неосторожно заговаривать о половой активности не следует, но ее отдельные стороны, ее связи с другими вещами, ее эффекты нужно прослеживать вплоть до мельчайших подробностей: оттенок фантазии, образ, с которым не хочется расставаться, неуправляемый сговор механики тела с утехами духа – всё должно быть высказано. Идет двоякая эволюция, в ходе которой плоть оказывается корнем всех грехов и в то же время самый важный момент работы плоти смещается к очень трудноуловимому и трудноопределимому расстройству желания – пороку, который поражает всего человека и в самых коварных и затаенных формах: «Терпеливо исследуйте все способности своей души: память, рассудок, волю. Скрупулезно исследуйте все свои чувства <..> Также исследуйте все свои мысли, все свои речи и все свои действия. Исследуйте даже свои сны, убеждайтесь по пробуждении в том, что вы им не попустительствуете <..> И не думайте, что в столь щекотливой и коварной области что-то можно счесть мелким и незначительным»[16]. Непреложный и внимательный дискурс должен, таким образом, прослеживать во всех изгибах линию сопряжения тела и души, выявляя под поверхностью грехов непрерывный каркас плоти. Под прикрытием языка, который старательно очищают от всяких прямых упоминаний о поле, он становится предметом попечения и выслеживания для дискурса, полного решимости не оставить ему ни укрытия, ни покоя.

Так, возможно, впервые вводится в виде всеобщего принуждения очень характерный для Запада Нового времени императив. Я имею в виду не обязанность признаваться в нарушениях половых законов, как того требовала традиционная практика покаяния, а почти необъятную задачу говорить – говорить себе самому и другому, чем чаще, тем лучше, обо всём, что только может иметь отношение к игре бесчисленных удовольствий, ощущений и мыслей, так или иначе связанных в душе и теле с полом. Этот проект «перевода пола в дискурс» с давних времен зрел в аскетической и монастырской традиции. Семнадцатый век сделал его правилом для всех. Скажут, что на деле это правило, скорее всего, распространялось лишь на немногочисленную элиту паствы, тогда как в массе своей верующие ходили на исповедь каких-нибудь несколько раз в год и избегали столь скрупулезных предписаний. И всё же важно, что эта обязанность была установлена, по крайней мере как идеал, для каждого доброго христианина. Стало обязательным не просто исповедоваться в противозаконных деяниях, но стремиться перевести свое желание, всякое свое желание, в дискурс. Ничто по возможности не должно ускользнуть от изречения, несмотря на то что слова, которые оно использует, подлежат тщательной нейтрализации. Христианское пастырство определило как фундаментальный долг задачу пропускать всё, имеющее отношение к полу, через бесперебойную мельницу речи[17]. Запрет на некоторые слова, исключение непристойных выражений, все виды цензуры лексики были, вполне вероятно, лишь вторичными механизмами большой машины подчинения, призванными сделать ее морально приемлемой и технически эффективной.

Можно провести прямую линию, связывающую пастырство XVII века с его проекцией в литературе, в частности в литературе «скандальной». Говорите обо всём, повторяют исповедники: «не только о совершенных актах, но и о чувственных прикосновениях, обо всех похотливых взглядах, обо всех неприличных речах <..>, обо всех допущенных помыслах»[18]. Вторит этим словам, будто списывая их из трактатов по духовному руководству, маркиз де Сад: «В ваших рассказах должны присутствовать самые значительные и пространно изложенные подробности; мы сможем оценить то, как страсти, о которых вы поведали, связаны с нравами и характерами человека, лишь если вы не утаите ни единого обстоятельства; мельчайшие детали бесконечно важны для того, чего мы ждем от ваших рассказов…»[19] Тому же правилу следует в конце XIX века и анонимный автор книги «My Secret Life» [«Моя тайная жизнь»]. Насколько мы можем о нем судить, он был обычным распутником, но свою жизнь, почти целиком посвященную половой активности, ему пришло в голову удвоить подробнейшим рассказом обо всех ее эпизодах. Порой он извиняется за это, подчеркивая, что хотел бы просветить юношей, – он, напечатавший лишь несколько экземпляров своей одиннадцатитомной эпопеи, в которой документируются все его сексуальные приключения, удовольствия и ощущения до самых ничтожных. Куда большее доверие его текст вызывает, когда он изъясняется твердым или даже повелительным тоном: «Я излагаю все события так, как они произошли, насколько мне позволяет память; это всё, что я могу сделать»; «тайная жизнь должна быть представлена без упущений; ничто не должно вызывать стыд <..>, никакое знание о человеческой природе не будет лишним»[20]. В одиночестве описывая свою «тайную жизнь», он часто оправдывает решение поведать о самых странных своих причудах тем, что их наверняка разделяют с ним тысячи людей на земле. Но самая странная из этих причуд – идея подробно рассказывать обо всех них день за днем – закралась в сердце человека модерна за добрых два столетия до создания «Моей тайной жизни». Скорее, чем видеть в ее необычном авторе дерзкого беглеца из обрекшего его на молчание «викторианского мира», я предположил бы, что в эпоху, когда властвовали правила сдержанности и стыдливости – отличавшиеся к тому же изрядным многословием, – он был самым искренним и в каком-то смысле наивным исполнителем векового повеления говорить о поле. Исторической случайностью следует счесть скорее сами стыдливые недомолвки «викторианского пуританизма», и уж во