История сексуальности 1. Воля к знанию - Мишель Фуко

Этот безвестный англичанин куда лучше своей государыни подходит на роль центральной фигуры в истории современной сексуальности, которая в значительной мере сформировалась уже в рамках христианского пастырства. Только, в отличие от последнего, он повышал значимость испытанных ощущений их подробным описанием; как и Сад, он писал в самом прямом смысле «только для собственного удовольствия» – подбирал и оттачивал слова, примешивая текст к эротическим сценам как их повторение, продолжение и стимул. Но, в сущности, христианское пастырство тоже стремилось подвергнуть желание – уже одним тем, что скрупулезно, без упущений переводило его в дискурс, – особого рода эффектам: эффектам усмирения и прерывания, естественно, но и эффекту духовного перенаправления, возвращения к Богу – физическому эффекту блаженной боли, испытываемой в теле от уколов искушения и противящейся ему любви. Вот что нужно иметь в виду прежде всего: западный человек уже три столетия как обременен задачей говорить всё о своей половой активности; начиная с классической эпохи шло неуклонное повышение значимости, растущая валоризация дискурса о поле; и от этого дискурса, методично-аналитического, ждали множества эффектов смещения, усиления, перенаправления, модификации самого желания. Мало того что расширялась область того, что было допустимо говорить о поле, мало того что людей побуждали всё дальше ее расширять; куда важнее другое: к полу оказался подключен дискурс – подключен через сложный и вызывающий множество эффектов диспозитив, который не может быть сведен к одному лишь запрещающему закону. Цензура пола? Нет, куда скорее сложилась техника производства дискурсов о поле, неуклонного умножения этих дискурсов, способных функционировать и вызывать эффекты внутри самой ее экономии.

Возможно, эта техника могла бы так и остаться связанной с судьбой христианской духовности или с экономией индивидуальных удовольствий, если бы ее не поддерживали и не усиливали другие механизмы. Прежде всего – «общественный интерес». Не коллективная любознательность или восприимчивость, не какая-то новая ментальность, а механизмы власти, для работы которых дискурс о поле – по причинам, к которым нужно будет вернуться, – стал принципиально важным. К XVIII веку появляется политический, экономический и технический запрос на разговор о поле. Не столько в виде некой общей теории сексуальности, сколько в виде анализа, учета, классификации и спецификации, квантитативных или причинно-следственных выкладок. Принять пол «в расчет», формировать о нем дискурс не только моральный, но и рациональный – такова была потребность, о новизне которой свидетельствует хотя бы то, что она сама себе удивлялась и искала оправданий. Как разумный дискурс может говорить об этом? «Философам редко случалось направить уверенный взгляд на эти предметы, расположенные в области между отвратительным и смешным, где требуется избежать как лицемерия, так и скандала»[21]. И еще веком позднее медицина, от которой можно было бы ожидать меньшего удивления тем, чего ей предстоит коснуться, робеет, заводя об этом речь: «Тень, окружающая эти факты, стыд и омерзение, которые они вызывают, неизменно заставляли наблюдателей отвести от них взгляд. <..> Я долго колебался, прежде чем включить в свое исследование эту отталкивающую картину…»[22] Главное здесь – не все эти оговорки, не сквозящий в них «морализм» и не лицемерие, которое можно за ними заподозрить. Главное – осознанная необходимость преодолеть смущение. О поле нужно говорить – говорить публично и не оглядываясь на границу дозволенного и недозволенного, даже если говорящий и сохраняет для себя их различение (в чем как раз и призваны уверить эти велеречивые предуведомления); о поле нужно говорить как о том, что подлежит не просто осуждению или терпимости, но – управлению, включению в системы полезности, регламентации ради наибольшего блага для всех, оптимальному применению. Пол подлежит не только обсуждению, но и администрированию. Он входит в ведение общества; он требует процедур управления; он должна быть предметом аналитических дискурсов. В XVIII веке пол становится делом «полиции» – в полном и сильном смысле, который придавался тогда этому слову: не полиции как подавления беспорядков, а полиции как методичного повышения коллективных и индивидуальных сил. «[Нужно] укреплять и увеличивать мудрыми установлениями внутреннее могущество государства, и, поскольку это могущество сосредоточено не только в Республике в целом, но и в каждом из составляющих ее членов, в способностях и дарованиях всех тех, кто к ней принадлежит, полиция должна заниматься всеми этими средствами без упущений, дабы они служили благоденствию общества. И добиться такой цели она может лишь при помощи знания обо всех этих многообразных преимуществах»[23]. Полиция пола: не строгое запрещение, а необходимость регулировать половую активность при помощи полезных и публичных дискурсов.

Приведу лишь несколько примеров. Одним из важных новшеств в техниках власти XVIII века стало «население» как экономическая и политическая проблема: население как богатство; население как рабочая сила или трудоспособность; соотношение между ростом населения и ресурсами, которыми оно располагает. Правительства обращают внимание на то, что они имеют дело не просто с подданными и даже не просто с «народом», а с «населением», у которого есть свои характеристики и переменные: рождаемость, смертность, продолжительность жизни, плодовитость, здоровье, заболеваемость, обеспеченность питанием и жильем. Все эти показатели формируются на стыке движений, свойственных жизни, и эффектов, вызываемых институтами: «Государства населяются людьми не путем естественной прогрессии, а благодаря их промышленности, производствам и различным учреждениям. <..> Люди прирастают как плоды земли, в меру преимуществ и ресурсов, которые они черпают в своих трудах»[24]. В самой сердцевине экономической и политической проблемы населения находится пол: анализу подлежат показатели рождаемости, возраста вступления в брак, законных и незаконных рождений, преждевременности и частоты половых контактов, способов сделать их плодотворными или бесплодными, последствий холостяцкого образа жизни и запретов, а также применения противозачаточных средств – пресловутых «гибельных секретов», о распространении которых в деревнях было хорошо известно демографам уже накануне Великой французской революции. Естественно, с давних пор звучали слова о том, что страна может рассчитывать на богатство и могущество, лишь если она густо населена. Но впервые, по крайней мере на регулярной основе, общество начинает исходить из того, что его благополучие и его будущее зависят не только от числа и добродетельности граждан, не только от правил бракосочетания и организации семьи, но и от того, как каждый гражданин распоряжается своим полом. Ритуальные сетования на бесплодные утехи богачей, холостяков и распутников уступают место дискурсу, для которого половое поведение населения становится одновременно предметом анализа и сферой вмешательства. Грубые популяционистские методы эпохи меркантилизма сменяются более тонкими, точнее рассчитанными попытками регулирования – увеличения или уменьшения рождаемости в ответ дальним и ближним целям. В рамках политической экономии населения складывается целая система наблюдений