Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

То был день блаженства для мадемуазель Гончаровой: облачённая в придворное платье, сияющая подобно драгоценному вензелю, она с подобающей грацией могла пройтись в полонезе в паре с молодым красавцем.

Мазурка с Дантесом

В сентябре дачная жизнь для всего семейства завершилась переездом в дом на набережной Мойки. «На Мойке, близ Конюшенного мосту» – так будет звучать тот адрес дома княгини Волконской. Место отличное, в самом сердце Петербурга, и совсем неподалёку от Зимнего дворца.

«Нанял я, Пушкин, в собственном Её Светлости княгини Софьи Григорьевны Волконской доме… от одних ворот до других нижний этаж из одиннадцати комнат состоящий со службами… сроком впредь на два года…» Но прожить там поэту даровано было отнюдь не годы.

Квартира вместительна, да и ведь и семейство Пушкиных-Гончаровых разрослось до восьми человек, – и ровно его половина – молодая поросль, дети! Следует озаботиться, как разместить немалый штат домашней прислуги: четырёх горничных, двух нянь, кормилицу, камердинера, трёх лакеев, повара, прачку, полотёра! Но уединение жизненно важно для поэта, – его крепостью, «убежищем» от шумного и пёстрого квартирного мирка стал просторный и удобный кабинет, где строгое убранство соответствовало вкусу и наклонностям хозяина.

Вскоре на набережную Мойки посыльный доставил приглашение из Царского Села: Софья Карамзина отмечала у себя на даче день ангела. И как обычно живо и подробно описала сие сентябрьское торжество: «…Среди гостей были Пушкин с женой и Гончаровыми (все три – ослепительные изяществом и невообразимыми талиями), мои братья, Дантес, А. Голицын, Аркадий и Шарль Россет… Сергей Мещерский, Поль и Надина Вяземские… и Жуковский». Не преминула заметить, что бал был «очень весёлый, если судить по лицам гостей, всех, за исключением Александра Пушкина, который всё время грустен, задумчив и чем-то озабочен».

И заключает: «Он своей тоской и на меня тоску наводит». «Тоска, тоска…», – как часто прежде в задумчивости повторял то слово поэт. Но ранее он, верно, вкладывал в него совсем иной смысл…

Софья Николаевна, как всегда, наблюдательна и остроумна: «Его блуждающий, дикий, рассеянный взгляд с вызывающим тревогу вниманием останавливается лишь на его жене и Дантесе, который продолжает все те же штуки, что и прежде, – не отходя ни на шаг от Екатерины Гончаровой, он издали бросает нежные взгляды на Натали, с которой в конце концов всё же танцевал мазурку. Жалко было смотреть на фигуру Пушкина, который стоял напротив них в дверях, молчаливый, бледный и угрожающий».

Легко догадаться, что за буря чувств клокотала в ранимой душе поэта: не дай Бог быть смешным в свете, а ещё хуже – прослыть «рогоносцем»!

«Ревность закипала в его африканской крови…», словно вместе с генами от темнокожего прадеда досталось Пушкину то пылкое и болезненное чувство. Свидетельств о чудовищной ревности поэта в последние его преддуэльные дни жизни много, очень много.

Но если невзначай кто-либо из очевидцев тех дней и упомянул несчастную Екатерину, то, право, никто её не пожалел. А как обливалось слезами её бедное сердце, как трепетало и разрывалось от боли! Ничего не изменилось для неё даже после долгожданной свадьбы.

И бегала за ним она,

Как тень иль верная жена.

Что же могла поделать скрытая ревнивица?! Безучастно наблюдать, как боготворимый ею муж бросает страстные взоры на красавицу-сестру? Не замечать, почитать лишь шалостями супруга, терпеть, прощать?! И старательно изображать молодое счастье, счастье новобрачной…

Ранее полковые товарищи хохотали и над другой остротой холостяка Дантеса, признанного в их среде «славным малым». Один из них вспоминал, как некий граф обратился к Дантесу: «Говорят, барон, вам очень везёт у женщин». Тот не замедлил с ответом: «Женитесь, граф, и я вам это докажу на деле».

То правда, в самоуверенности и фатовстве Дантесу отказать было трудно. Вот и другой его знакомец уверял: «Он относился к дамам вообще, как иностранец, смелее, чем мы, русские, требовательнее, если хотите, нахальнее, наглее, чем даже было принято в нашем обществе».

«Всецело ваш Дантес»

Так иногда Жорж Дантес представлялся под своими посланиями, чаще в письмах лже-отцу барону Геккерну. Мнится ныне, что подпись та адресована не иначе как тёмным силам из Преисподней.

Но когда и почему будущий убийца поэта оказался в России?

Восьмого октября 1833 года с палубы пришвартовавшегося в Кронштадте парохода «Николай I» сошёл на берег молодой человек весьма привлекательной наружности. Звали его Жорж Дантес, и прибыл он в Северную столицу, надеясь поступить на русскую военную службу. С собой он вёз рекомендательное письмо на имя императора Николая I от наследного прусского принца Вильгельма и, следовательно, вполне был уверен, что Россия – именно та страна, где его амбициозные мечты станут реальностью. И прибыл он в далёкую северную страну из Франции, подобно многим своим соотечественникам, «на ловлю счастья и чинов».

Жорж Дантес, бывший воспитанник военного училища Сен-Сир, снискал сомнительную славу участника заговора герцогини Беррийской. Поскольку заговор, имевший целью восстановить на французском престоле старшую ветвь Бурбонов, провалился, то Дантес счёл за лучшее покинуть пределы отечества.

К слову, принц Вильгельм, будущий император германский и король прусский, чей благожелательный отзыв упрочил положение Дантеса в России, нанёс визит в Петербург летом 1834 года. Пушкину было о том ведомо: «Сюда ожидают Прусского принца и многих других гостей. Надеюсь не быть ни на одном празднике».

Надо полагать, что Дантес не упустил счастливой возможности встретиться с августейшим покровителем, дабы вновь напомнить о себе.

…Любопытно проследить, как сближались во времени и пространстве, чуть ли не графически, жизненные пути Екатерины Гончаровой и Жоржа Дантеса.

В то время как Дантес впервые оказался в Петербурге, Екатерина с сестрой ещё в Полотняном, и только через год обе они появятся в Северной столице. Вероятно, и встреча барышни Гончаровой с белокурым французом, произведшим на неё неизгладимое впечатление, произошла именно в том году. Думается, была она мимолётной, да и не значимой в тогдашнем общественном мнении, а потому и прошла незамеченной. Для всех, кроме Екатерины Гончаровой…

Молодой Дантес надеялся на успех по службе, и небезосновательно: помимо весьма важного для него рекомендательного письма, он полагался на содействие в России… бабушки, графини Елизаветы Мусиной-Пушкиной. Правда, бабушка была двоюродной, но на её покровительство Жорж Дантес всё же рассчитывал.

Немного о том необычном родстве. В восемнадцатом столетии жил весьма известный в то время Алексей Семёнович Мусин-Пушкин, возведённый в «графское Римской империи достоинство» императором Иосифом II.