Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

персами и митраистами, как это было с иудеохристианами (и о них у нас еще не раз пойдет речь). Не то чтобы некие эллинистические деятели не могли создать заново культ, связанный с именем иудея Иисуса, но тогда он был бы, вероятно, настолько же иудейским, насколько римский митраизм был индоарийским – то есть совсем бы им не был.

Версия, что изначально христианство не имело прямого отношения к иудаизму и было лишь впоследствии иудаизировано, требует больше допущений и объясняет меньше фактов (например, существование иудеохристианских общин), чем более традиционный взгляд, и на этом основании вполне может быть отвергнута.

Противоположное мнение, напротив, широко распространено, и мы к нему еще не раз вернемся. Его высказали многие, показательна, в частности, позиция израильского ученого Давида Флуссера[47]. Наиболее ярко она представлена в небольшой книге с провокационным названием «Христианство – еврейская религия» (Das Christentum – eine jüdische Religion, наличие неопределенного артикля заставляет понять это как «один из вариантов еврейской религии»)[48]. Дело не только в том, настаивает Флуссер, что Иисус был евреем и исповедовал иудаизм, как его мать и ученики; в иудейской традиции глубоко укоренены все авторы НЗ, включая Павла. И потому уничтожение евреев нацистами было возможно только в Европе, забывшей о своих христианских корнях[49]. Соответственно, сегодня нужен не столько диалог между двумя религиями, сколько осознание этого внутреннего единства.

Флуссер, в частности, заметил: «Имеет ли еврейство Иисуса значение для церкви? И какое значение имеет этот факт? Был ли исторический Иисус, менее важный, евреем, а керигматический[50] Христос – вненациональным небесным существом? В древние времена последний вопрос сам по себе был бы ересью. Если использовать старые термины – проводить различие между историческим еврейским Иисусом и Христом было бы прежде всего монофизитством. По учению церкви, в Иисусе не одна только божественная природа, а две разные природы, божественная и человеческая, причем человеческая природа, несомненно, еврейская. Хотя это может показаться рискованным, избежать этого вывода нельзя: даже божественное сыновство, как учит церковь, на самом деле является еврейским, потому что речь идет не о безличном Боге философов, не о личном языческом Боге, не о Зевсе или Вотане, а о личном Боге Израиля»[51].

Многие исследователи Новейшего времени продолжают то же самое направление и сегодня, считая все раннее христианство разновидностью иудаизма. Например, одна из недавних книг Полы Фредриксен называется «Когда христиане были иудеями: первое поколение»[52]. Даже Павел, он же Савл из Тарса, самый известный оппонент иудейских духовных вождей, был, как настаивает Майкл Бёрд, иудеем, пусть и необычным[53].

Здесь необходимо сделать краткое отступление о том, как возник и зачем нужен этот самый диалог между иудеями и христианами. Эту тему на Западе обычно обозначают как «богословие после Освенцима», и она в огромной степени определяет современные новозаветные исследования в западных странах.

В середине XX в. нацисты и их пособники в Германии и в оккупированных странах уничтожили подавляющее большинство проживавших там евреев (а равно и множество людей других национальностей). Казалось бы, они не цитировали при этом НЗ, их идеология вообще не может считаться христианской, но после этих событий были поставлены вполне закономерные вопросы: насколько связан антисемитизм в странах христианской культуры (он существовал и до нацистов) с традиционным христианским богословием, с теми проповедями, которые возлагали на весь еврейский народ ответственность за убийство Иисуса и считали само существование этого народа вызовом для христиан? В христианской среде еще с древнейших времен было популярно так называемое богословие замещения: дескать, древний Израиль полностью исчерпал свою задачу и должен уступить место христианской церкви. От этой идеи до стремления физически уничтожить евреев – большая дистанция, но еще во время средневековых погромов некоторые этот путь проходили.

И может быть, отчасти поэтому жители христианских стран в подавляющем большинстве случаев никак не воспротивились действиям нацистов. А ведь Германия в середине XX в. была общемировым лидером в новозаветных исследованиях. И если делать практические выводы из этих печальных наблюдений, стоит создать некоторую новую парадигму прочтения НЗ, которая надежно исключала бы подобное враждебное отношение к иудаизму, а как следствие – и к еврейскому народу. Также необходимо, полагали многие, вести доброжелательный диалог между иудеями и христианами, чтобы улучшить взаимопонимание.

Такой диалог был начат еще до Второй мировой войны, но заметно активизировался во второй половине XX в. после Холокоста и создания Государства Израиль. Он существенно стимулировал исследование многих вопросов, касавшихся отношений между двумя религиями и «серой зоны» между ними, как, впрочем, и эти исследования в свою очередь влияли на ход диалога[54]. Говоря упрощенно, Лёзов и Флуссер (и далеко не только они) дают радикально разные ответы на один вопрос, но имеют в виду общую цель: исключить вражду между христианами и иудеями. К вопросу об отношениях между ними в изучаемый нами период мы еще не раз вернемся, особенно в разделах 5.2 и 6.4.

Другую необычную и при этом стройную теорию предлагает Игорь Евлампиев в работе под амбициозным названием «Неискаженное христианство и его первоисточники», она была опубликована как «монография в журнале»[55]. Категоричная формулировка Евлампиева предполагает, что христианство, которое мы знаем, было искажено и пробиться через поздние искажения к его ранней и чистой форме – важная и принципиально решаемая задача. Отправной точкой для своего исследования Евлампиев делает спор середины II в. между Маркионом и руководителями христианской общины в Риме – спор, по итогам которого Маркион был объявлен еретиком (подробнее о его учении будет сказано в разделе 4.6). А с точки зрения Евлампиева, именно он и являлся проповедником чистого, неискаженного христианства, которое впоследствии было изменено руководителями поместных общин, прежде всего римской. Именно эта искаженная версия и стала в итоге ортодоксальной.

Чтобы это обосновать, он предполагает: дошедшие до нас новозаветные тексты окончательно сложились не ранее второй половины II в. и были созданы специально противниками Маркиона с целью вытеснить из обращения «подлинные» тексты Павла и настоящее Евангелие от Луки, сильно отличавшееся от дошедшей до нас версии. Утверждение, что эта гипотеза настолько же вероятна, насколько и устоявшийся в новозаветной науке взгляд на датировку этих текстов I столетием, напоминает анекдот о шансе встретить динозавра на улицах родного города: если есть два сценария, то вероятность каждого следует якобы оценить в ½ независимо от любых аргументов.

Но с чем можно согласиться, так это с тем, что «событие Иисуса», как оно обычно называется, получило разные трактовки и породило разные идеи, некоторое время конкурировавшие между собой. Для исследователей, хотя бы отчасти относящих себя к современной христианской традиции (а таковых среди новозаветников несомненное большинство), естественно желание объявить именно свою традицию изначальной и постоянной,