Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий

Против этой точки зрения выступил Джон О’Нилл, он считал, что речь здесь идет о грабеже, которого Иисус не замышлял (и, соответственно, Богу он равен не был)[72].

Ему, в свою очередь, возражает Майкл Мартин[73]. В целом он согласен с аргументами Хувера, но за одним исключением: он не видит в этом утверждении Павла ничего, что указывало бы на равенство или неравенство Иисуса с Богом. Впрочем, не видит он тут и обратного, т. е. выражение Павла, по мнению Мартина, ничего нам не говорит об отношении автора к божественности Иисуса, а имеет в виду лишь отношение Иисуса к Отцу.

Нетрудно увидеть, что все основные споры вращаются вокруг этой самой идеи равенства с Богом: признавал ли Павел его за Иисусом и если да, то в каком смысле? Иными словами, был ли Иисус для него воплотившимся Богом, как об этом будут учить христианские богословы последующих веков, или кем-то иным, кто мог в определенном смысле приобрести это равенство, стать обо́женным человеком – и если Павел говорил именно так, то здесь он, возможно, переходил на язык своей греко-римской аудитории, для которой обо́жение героя было вполне привычным явлением.

То есть интерпретация текста в значительной мере будет зависеть от того широкого контекста, в который мы его поставим, и от тех интертекстуальных связей, которые сочтем наиболее значимыми для него. В любом случае можно сказать, что Павел (или неизвестный нам автор цитируемого гимна) ищет богословскую терминологию, чтобы выразить свою веру, а мы вряд ли можем перевести эти его попытки на язык современного догматического богословия, не приписав Павлу наши собственные формулировки.

Еще один широко обсуждаемый вопрос: какова основная цель этого отрывка в рамках всего послания, в каком ключе следует его читать? Самое очевидное предположение – Павел призывает филиппийских христиан последовать примеру Иисуса в том, что касается смирения и самоумаления. Но Эрнст Кеземан и Ральф Мартин считают этот гимн «керигматическим», т. е. выражающим самую суть христианской веры, а все этические выводы для них вторичны[74]. Вопрос может показаться схоластическим, но на самом деле это не так. Если перед нами действительно некая вероисповедная формула, особенно если она возникла еще до Павла, мы можем с высокой степенью уверенности судить о том, как именно верили в Иисуса первые христиане. Если же Павел или автор гимна сосредоточился на Иисусе как примере добровольного смирения и не придавал особого значения подбору точных терминов, судить об этой вере по этому отрывку мы не можем.

Если принять этот отрывок как вероучительный, то в нем легко можно увидеть веру в то, что Христос существовал как Бог еще прежде своего рождения и что его воплощение («уподобился человеку») и было самым первым актом его добровольного смирения. Такая точка зрения вполне соответствует позднейшему богословию, поэтому неудивительно, что она доминировала в традиционных комментариях и была поставлена под вопрос только в 1960-х гг., в эпоху, когда пересматривались многие традиционные взгляды[75].

Спор о том, есть ли в нашем отрывке учение о предвечном существовании Христа, продолжается до сих пор и не имеет окончательного разрешения. Не приводя всех подробностей этого спора, выскажу аргумент, который представляется решающим: если бы Павел хотел заявить, что Христос существовал предвечно и воплотился как человек, он нашел бы способ сказать об этом ясно и однозначно, как это сделал автор Евангелия от Иоанна в самых первых строках.

Как бы то ни было, практически все комментаторы согласны, что здесь говорится о единении Иисуса с Отцом и о его несомненном величии, чему противопоставляется «образ раба» в следующем предложении. Иисус был – или мог быть – равен Богу, но стал равен рабу и претерпел самую позорную и мучительную казнь, которая только существовала в то время. Но почему об этом говорит Павел или неизвестный нам автор гимна и почему это сказано именно общине в Филиппах?

Что касается контекста, самым значимым тут будет контекст историко-культурный. Филиппы были римской колонией, официальное ее название – Colonia Victrix Philippensium[76]. Соответственно, жители города были римскими гражданами, говорили, как показывают эпиграфические находки, в основном на латыни, притом среди них было много вышедших в отставку ветеранов и членов их семей, а также торговцев и вообще тех, кто привык обслуживать римских легионеров[77]. Для них имело большое значение все, что касалось почестей и власти. К тому же в официальную титулатуру императора входил термин divus, «божественный», – он фактически приравнивался к богам, к нему нередко применялось и слово dominus, «господин, господь», хотя частью официального титула оно в ту пору еще не стало[78].

Первым правителем Рима, которого официально стали называть «божеством», стал в 40-е гг. до н. э. еще Юлий Цезарь. В эпоху империи обычно обожествлялся император, сначала, как правило, посмертно. Следовательно, его живущий наследник вполне официально провозглашался «сыном бога»: начиная с 39 или 38 г. до н. э. такой титул применял к себе Август, называя богом Юлия Цезаря, а затем и сам стал называться «богом», что впервые засвидетельствовано в египетской надписи 1 г. н. э.

Отметим, что это не было исключительно официальной титулатурой; в самом начале своей первой эклоги, открывающей сборник, Вергилий устами пастуха Титира говорит об Октавиане Августе:

…нам бог спокойствие это доставил —

Ибо он бог для меня, и навек, – алтарь его часто

Кровью будет поить ягненок из наших овчарен[79].

Упоминание жертвоприношений призвано показать, что «богом» Октавиан назван в прямом и непосредственном смысле, Титир почитает его наравне с божествами традиционного пантеона, если не выше их всех. Заметим, что эти строки были, по мнению исследователей, написаны не позднее 39 г. до н. э., еще даже до того, как Октавиан стал единоличным правителем Рима.

«Божествами» и «сынами богов» постоянно называли себя и последующие императоры, что требовало соответственного почитания[80]. Это, естественно, входило в противоречие со строгим единобожием иудеев и христиан, но до некоторых пор возможны были компромиссы, о чем подробнее будет сказано в разделе 5.1.

Но в период, о котором мы говорим, обожествление императоров при жизни (подобно тому, как обожествлялись египетские фараоны) выглядело скорее как верноподданническая риторика, чем как обязательный культ (таким оно станет в эпоху принципата, но о ней мы не говорим). При этом посмертное почитание императора или даже ближайших членов его семьи как божеств выглядело вполне обычным, хотя и не обязательным. Так, Калигула предложил Сенату (мы не