Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

своих речей и заявлений приближенные Гитлера. Но восторженнее всех отнёсся к германо-советскому союзу генерал-губернатор Польши Франк. «Блага мира, – заявил он, – которые мы здесь, на территории генерал-губернаторства, ощущаем (!), являются результатом пакта между Германией и Сов. Россией. Этот факт станет одним из величайших деяний канцлера».

Между тем, впоследствии, в речи своей по поводу открытия военных действий против СССР, Гитлер признал, что решение заключить союз с Советами было для него «тяжелым испытанием». И что с первых же шагов советское правительство «непрестанно шантажировало его», предъявляя всё новое и новые требования. А он, против воли своей, должен был терпеть и молчать… «Пророни я тогда хоть одно слово, у меня выпало бы из рук сильнейшее оружие, именно неосведомлённость противника о наших подлинных планах» …

Иными словами, «подлинные планы» предусматривали нашествие на Россию, вся же прочая инсценировка – обман!

В течение более полутора года альянса и советское правительство не отставало в уверениях дружбы к Германии и в самых резких обличениях «провокаторов войны» – Англии и Франции, которые, якобы, в своём безудержном империализме «прикрываются только знаменем борьбы за демократию» (заявление Молотова)…

Гитлер уверяет, что приглашённый в Берлин Молотов заявил о намерении СССР произвести военное воздействие на Румынию и Финляндию, оккупировать Болгарию и занять опорные пункты в Дарданеллах. И что на эти требования он, Гитлер, дал уклончиво-отрицательный ответ. Так ли это было – неизвестно. Но любопытно, что после этого свидания немецкое радио сообщило о «полном единомыслии союзников», а советское сообщение заверяло, что обмен мнений между рейхсканцлером и Молотовым протекал «в атмосфере взаимного доверия и установил взаимное понимание по всем важным вопросам, интересующим СССР и Германию»…

Замыкался порочный круг взаимного обмана.

Во всяком случае, уже осенью 1940 года были налицо все признаки того, что между обеими высокими сторонами установилась «полное взаимное понимание» – в том именно смысле, что обе готовы были воткнуть друг другу нож в спину. Неясным было только – кто раньше.

* * *

Отклики правительств, печати и общества Англии, Франции и Америки на германо-советский союз были, конечно, иными. Вначале все были ошеломлены и растеряны. С политической арены были сметены Чемберлен, его течение, его политика. Англичане раньше других пришли в себя, утвердившись в надежде, что противоестественный союз этот – явление временное, и что карты политической игры будут вскоре перетасованы. Английская пресса хранила, поэтому, умеренность в суждениях и осуждениях, направив всё остриё их против Гитлера, а английская политика продолжала искать сближения с СССР.

Сев. – Амер. Штаты, хотя и сохраняли нейтралитет, приняли весть о германо-советском союзе более экспансивно, чем в Англии. Мой корреспондент писал мне в январе 1940 года из Нью-Йорка:

«Определенные круги Штатов видели в России и её теперешнем строе идеальную страну, которая «сбросила с себя ненавистный старый режим», которая – «самая свободная, самая организованная, самая сильная»… Кинематограф, в котором показываются только советские фильмы, к слову сказать очень хорошие, пользовался неимоверным успехом, точно так же, как советский павильон на выставке.

И вдруг совершилось чудо: советы заключили договор с Германией, и на другой же день оказалось, что, «как давно всем известно», СССР – это тирания, что это совсем не демократия, а «такая же подлая страна, как та, которой правили ненавистные самодержцы»; что «никогда Америка не сочувствовала теперешней России, как не сочувствовала и прежней»…

Печать неистовствовала в этом направлении. Надо знать, с каким уважением каждый американец относится к печати (…«Но ведь я читал в газете»), чтобы понять, что результат этой агитации скоро сказался. А потом началось столкновение с финнами, и тут пошло! Финляндия оказалась чрезвычайно предусмотрительной и, не в пример прочим странам, все время платила долг Америке, выпавший на ее долю после Версаля. Кроме того, Моргановский банк вложил большие миллионы в разработки никеля на севере Финляндии… Но, какова бы ни была подкладка, то, что творится по сей день в Америке в смысле травли России (я не говорю только СССР, а именно России) и в смысле любовного экстаза для помощи Финляндии, правильнее всего охарактеризовано самими американцами, как военная истерия».

Президент Рузвельт на конгрессе американской молодежи заявил, что СССР есть «такая же абсолютная диктатура, как и все другие», что он ошибался, веря в первое время, будто коммунизм может улучшить судьбу русских людей, «содержавшихся в состоянии рабства и невежества при царском режиме» … Что симпатии 98 % американцев – на стороне Финляндии и что «помощь, которую Америка желает дать финляндцам, чтобы спасти их жизнь – будь то путем займа или прямой субсидии – стала общепризнанной»…

Но придет 22 июня 1941 года, и вся или почти вся американская печать и общественное мнение сделают опять крутой поворот на 180 градусов, вернувшись к прежней оценке СССР. А еще через 3 года Америка порвёт дипломатические сношения с Финляндией, как пособницей её врагов.

Во Франции реагировали бурно и беспорядочно. В числе курьезов у меня отмечены, например, две передачи официального радио 18 сентября 1939 г.: утром высказывалось мнение, что СССР повернет еще штыки против Германии; что Сталин, быть может, желает просто оберечь оккупированные польские территории от Гитлера… А вечером – громы по адресу СССР и России, сталинского режима и императорского, проводивших, якобы, одинаковую политику: «Россия всегда и всех угнетала, всех предавала… Предала нас в Брест-Литовске, теперь предаёт славян»…

Вообще, в то время, в особенности в начале 1940 года, французская печать почти каждый день приносила грубые, несправедливые, просто невежественные в историческом смысле обвинения и поношения России, ее прошлого, её народа и армии. Намеренно смешивая СССР и Россию, народ и власть.

Русские защитники линии Мажино, несомненно, с сердечной болью читали: «Россия – вечно одна и та же: то, что было верным вчера, верно сегодня и будет верно завтра».

«Русская армия всегда стоила немногого. Её били немцы, били японцы, били англо-франко-турко-пьемонтцы» …

«Варвары с Востока… Сталин не изменил варварского характера России»…

«Россия – это монструальный конгломерат территорий, позорящий нашу планету… Собственно, она не представляет из себя государства, так как степи плюс степи не образуют отечества»[143] …

И т. д., и т. д.

Русская эмиграция протестовала с достоинством против такого искажения исторической перспективы и фактов. Преимущественно, впрочем, в правой печати. Левая предпочитала не замечать и не ссориться. Доводилось и мне напоминать негостеприимным хозяевам, что все народы знали периоды благоденствия и упадка, а Россия на протяжении веков устояла всё же от бурь, низвергших многие государства и режимы… что бивали и Францию, но мы не злорадствовали, видя её несчастье… Что Пётр Великий бил шведов, генералы Апраксин[144] и Салтыков[145] били Фридриха Великого, фельдмаршал Суворов бил Моро[146], Макдональда[147] и Жубера[148], Кутузов бил Наполеона… Что в начале мировой войны самоотверженное вторжение неготовых ещё русских армий в Восточную Пруссию, а потом блистательная победа ген. Брусилова в тяжкие для Франции дни Вердена и Соммы, в дни крушения итальянского