Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

в парламенте, что задача этих войск – «охрана мира на Балканах» и что от Болгарии ничего не требуется, «несовместимого с её политикой мира и верности договорам с соседями»…

На другой же день после заключения договора Югославией с 

немцев СССР немцы вторгаются в Югославию с разных сторон и одновременно идут на Скопье и Салоники. Конечно, Советы не оказывают дипломатических, хотя бы, заступничеств. Неподготовленная югославская армия, в большей своей части, капитулирует 18 апреля. Белград подвергается страшной воздушной бомбардировке и полуразрушен. Страна подпадает под гнёт итало-германской оккупации и раздирается по живому телу на части: «хранительница мира», «верная договорам» Болгария забирает Македонию; венгры занимают Баранью; организатор убийства югославского короля Александра[189], Павелич[190] объявляет Хорватию независимым королевством, себя – «поглавником», какого-то усташа Кватерника[191] маршалом, эмигрантского епископа – патриархом[192] и принца из Савойского дома – королём Томиславом II[193]. Последний и восходит на престол 8 мая, предусмотрительно, однако, не выезжая из Италии, и вскоре отрекается от престола…

Трагические шуты истории!

Павелич, в благодарность за «поглавничество», «уступает» Италии всю Далмацию; итальянцы, кроме того, занимают Словению – без определения её статуса; какие-то черногорские «коллабораторы» объявляют о суверенности Черногории, постановляют «объединить судьбы ее» с Италией и бьют челом итальянскому королю, прося назначить им регента.

Сопротивление греческой армии вместе с подкрепившим ее английским корпусом было сломлено в течение трех недель; только Крит продержался до 1 июня… Ещё продолжалось некоторое время более или менее организованное сопротивление отдельных отрядов югославской и греческой армий, но к 20 мая германское командование считало уже, что кампания на Балканах закончена.

Этот краткий обзор событий лишний раз подчёркивает отсутствие в деятелях и деяниях каких бы то ни было идеологических предпосылок. Расчет, не считающийся с допустимостью средств, и насилие – с одной стороны, и естественное чувство самосохранения – с другой. Это – всё.

7

Положение печати в оккупированных немцами странах. Немецкая пропаганда и русские газетные рептилии. Отношение к русским эмигрантам в разных странах.

После завоевания немцами

проявление общественного мнения в оккупированных странах стало фактически невозможным. Печать там попала под строжайший надзор, находилась всецело в руках попутчиков «нового порядка» и имела одно лишь неограниченное право – его славословить. А русская эмигрантская печать закрылась или была закрыта. Свобода слова оставалась лишь в Англии и в странах нейтральных Европы. Причем в последних – условная, сдерживаемая осторожностью и страхом перед могущественными завоевателями.

С тех пор в оккупированных немцами странах «читатель» оказался в странном и тягостном положении. В печати началось форменное глумление над ним, над правдой, над здравым смыслом, какая-то свистопляска людей, одержимых или продавших своё перо и совесть. Единственной отдушиной были некоторые радиопередачи свободных стран, из сопоставления которых можно было уловить реальные контуры событий.

С большим напором и страстностью проводила задачи немецкого Министерства пропаганды газета «Новое слово», после разгрома Франции почти

орган на русском языке, обслуживавший Центральную и Западную Европу – впредь до появления летом 1941 года его собрата и конкурента «Парижского вестника», а в Сербии «Русского дела», затем и печатавшихся в Берлине многочисленных листков так называемого «Власовского движения».

Два раза в неделю перед читателями «Нового слова» развертывались события, факты, оценки – неожиданные и изумлявшие.

О самом себе «Н.С». скромно говорило: «Н.С». для русской иммиграции является кафедрой, с которой умно и сердечно, авторитетно и убеждённо раздаётся верное и честное русское новое слово. Вокруг этой кафедры на Западе сгруппировываются лучшие силы русского, волевого и пытливого ума»…

Восхваление сверх всякой меры национал-социализма, ругательства сверх всякой меры в отношении противников – лейтмотив этой «кафедры». Мы читали: «В Мюнхене царила «гитлеровская погода», т. е. на безоблачном небе сияло солнце»… Удивительно похоже на манеру обращения знатной доярки Октябрины к отцу народов…

К мировым событиям подход был чисто епиходовский[194]. Так, происходит переворот в Югославии, и Игорь Курганов[195] разъясняет читателю:

«Действительный расчет ген. Симовича был таков: обмануть сербский народ надеждой на заведомо несуществующую поддержку Англии и Америки и вести войну на территории Югославии с единственной целью возможно больше разорить ее территорию и хозяйственную жизнь, не дав возможности сербскому крестьянину вовремя засеять поля, дабы страна осталась без урожая и без хлеба»…

Поглавник Павелич устраивает переворот в Загребе, и Николай Фёдоров глубокомысленно поучает:

«На развалинах неожиданно рухнувшей Югославии родилась независимая (!) держава Хорватская. Это событие исторической важности, но ещё больше его принципиальное значение, ибо оно ярко открывает всю глубину падения западной так называемой демократии и показывает всю поразительную силу нового порядка, сменяющего демократию и несомого победоносной Германией» …

Некий богослов Вл. Ильин вводил читателя невразумительно в круг мистического восприятия мировой войны: «В наше время величайшей за всю историю христианства, борьбы, мы православные, принявшие так или иначе участие в брани против нового «ирода», против «златобога», «мамоны» … теперь мы с надеждой и любовью взираем на «побеждающую в битвах Военаначальницу… Деву Богородительницу»… Так кощунственно покровом Богоматери осенял Ильин разгром Германией, Польши, Франции, Бельгии, Голландии… Не преминул и донести новому начальству о явном германофобстве русской церкви во Франции: после объявления войны церковная власть, по его словам, ввела моление – «разрушити хитроумные составы и блеснуть молнией Сиона на лукавых и злобных человек» … Ильин пояснял, что имелась в виду не иначе, как германская армия…

Примеру Ильина последовал и капитан Орехов[196], который в своём журнале «Часовой»[197] писал: «Слишком большой скорбью еще отдаёт в сердцах многих… более чем странная и несвоевременная докладная записка одного высокого лица о «борьбе с пангерманизмом»… Люди эти осуждены самой жизнью… Надо только пожелать, чтобы они сами поняли это и не срамили больше ни русского, ни своих имён» … Впрочем, очень скоро немцы закрыли «Часовой», а редактор его писал указанному выше лицу о своем «скорбном раздумье» и «пересмотре прожитого»…

Передавая «дружеские» разговоры между двумя союзными потентатами, немецкая пресса на русском языке не приводила никаких комментариев к ним. Но позже, когда альянс порвался, забыв только что ушедшие прошлое, «Новое слово» в статье Струйского дало такую оценку союзу с Москвой:

«Страшен факт, что союз Лондона с Москвой мог состояться лишь на продажном ложе, на ложе лицемерия, страха, презрения друг к другу и цинизма. Оба партнера этого противоестественного и постыдного флирта… охотно вцепились бы друг другу в горло. Пусть поможет сегодня, но пусть сломает себе шею завтра… Сплелись две змеи!»

Да, крепко сказано, но очень неосторожно: не в бровь, а прямо в глаз… Гитлеру.

* * *

В период германо-советского альянса отношение к русским иммигрантам в Англии и в Германии существенно не изменилось. В Польше немцы, верные своей системе разжигания местных антагонизмом, угнетая безжалостно поляков, оказывали за их счёт некоторое покровительство русским эмигрантам – обстоятельство, чреватое печальными последствиями ко