Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Это после захвата Австрии, Чехословакии и вторжения в Польшу!!!

Началась Вторая мировая война. Война тотальная: невиданными, неслыханными средствами вооружения и истребления, небывало жестокими методами уничтожения жизней, народного добра и культурных ценностей. А за военными фронтами в то же время шла борьба четырёх мировых сил: на стороне западных демократий – еврейство, обреченное Гитлером на истребление, масонство, им искореняемое, и папизм, духовную власть которого подтачивал поганизм национал-социалистического государства, стремившегося управлять безраздельно духовной жизнью народа. На другой стороне – интернациональное течение, явившееся следствием как разочарования в демократически-парламентских режимах, так и страха перед грядущим коммунизмом. Разочарования и страха, извращавших восприятие реальной действительности и национальных интересов. И, кроме этого, карьеризм и честолюбие вождей.

Необъединенное течение это проявлялось вначале работой «кагуляров», «рексистов», «железной гвардии»[98] и т. п. организаций, обращавшихся в «пятую колонну»; потом, во время немецкой оккупации, оно являлось в образе «кислингов»[99] различных программ и разного калибра.

Началась мировая война… Не раз в эти годы приходилось переноситься мысленно к прошлому, к событиям, потрясавшим Россию за 20 лет перед тем…

Тогда слепота поразила западные державы. Одни, используя слабость России, заключили с Советами мир и приступили к захвату и разделу русских земель; другие, опьяненные победой, отнеслись равнодушно к русскому несчастью или оказали слишком малую помощь русским противобольшевистским силам.

Одни не хотели понять, что нельзя поработить двухсотмиллионный народ, имеющий славную историю, самобытную культуру, неисчислимые природные богатства и неистребимую никакими бедствиями силу духа. Другие не поняли и не оценили грозящую всему миру опасность большевизма, наивно полагая, что эта русская, якобы, болезнь не страшна их «более культурному организму»…

И вновь, и вновь встает перед нами неизбывный мучительный вопрос: что, если бы тогда они поняли и помогли нам восстановить Национальную Россию? Разве возможна была бы нынешняя катастрофа с морем человеческой крови, с бездной человеческого горя и со всеобщим жестоким разорением?

Но в оправдание большевиков говорят, что без крайнего принуждения, без крепостного труда стахановщины и колхозов нельзя было бы создать такой мощной военный промышленности, какую Советы смогли противоставить немецкому нашествию… Не говоря уже о моральной недопустимости бесчеловечных методов принуждения, это суждение неверно и по существу. Такое напряжение и не нужно было тогда, когда советская власть приступила к «пятилеткам» и сплошной коллективизации, а вместе с тем, вошла в сотрудничество с немецким вермахтом и в течение ряда лет предоставляла свои военные заводы для тайного вооружения Германии… Тогда – для совместной борьбы против западных держав. Ведь честный англо-франко-русский блок, основанный на общности, а не на противоположении интересов и на действительном доверии, мог пресечь военные приготовления Германии и силою заставить немецкий народ – для собственного его блага – «есть масло», вместо того, чтобы «отливать пушки»… Это было вполне возможно при участии России Национальной и невозможно при наличии в стране власти, ведущей не к мирному сожительству народов, а к мировой революции…

И вот, в течение ряда лет, ряда долгих лет западные державы – и одни, и другие – спокойно взирали, как томится русский народ под ярмом большевистской власти, наперерыв предлагая ей союз и дружбу.

И за это теперь исторический бумеранг бьет нещадно по головам и правых, и виноватых.

2

Отношение к войне на Западном фронте политических и военных организаций русской эмиграции.

Война застала русскую эмиграцию в состоянии разъединения и неразрешимых противоречий – как в отношении внутрироссийских вопросов, так и внешней ориентации. Я хочу напомнить в самых общих чертах схему иммигрантских политических течений.

Младороссы[100] – заблудившиеся между Царем и Советами, во внешней политике стояли на почве оборончества. С начала войны французские власти разгромили партию, арестовав многих из ее членов и самого Казембека[101]. По-видимому, по подозрению в советофильстве. После освобождения Казембек распустил партию и отбыл в Америку.

Союз Нового Поколения[102] – довольно неопределенной идеологии и ещё менее ясной внешней ориентации. Во время войны парижские главари и видные его члены нашли себе мирное пристанище в редакции немецкой пропагандной газеты на русском языке – «Новое слово»[103]. Порывались на Восток, но их туда немцы не пустили.

С гиком, присвистом и «блатным» языком, рассчитанным на полуинтеллигентную массу, ворвался в эмигрантскую печать Иван Солоневич[104] и объявил себя вождем. Славословил диктатуры, приветствовал иноземное нашествие на Россию, хотя однажды обмолвился туманно, как это раз случилось и с «Возрождением», что, в случае чего, можно и повернуть штыки… Во время германо-советского альянса Солоневич, стоя всецело на стороне немцев и осуждая участие эмигрантов в противном лагере, в своей газете обращался с призывом к эмиграции: «беречь себя и не соваться не в наше дело»; и обрушивался на «торговцев русской кровью»… Однако во время финляндской войны и сам «поторговал» в Гельсингфорсе, заявив, что «наше место не на линии Мажино[105], а на линии Маннергейма»[106]. И успокаивал разочарованных германо-советским союзом: «Пока – нейтралитет… Надо, однако, понимать, что, как будет использована Германией новая германо-советская граница, еще не совсем ясно. Но именно эта граница будет решающей»… Как быть в этом случае с «русской кровью», Солоневич договорить не успел, так как и газета его, и заменивший ее журнальчик «Родина» были закрыты, а сам он, находясь в Германии, исчез с горизонта так же неожиданно, как и появился[107].

Старые российские социалистические партии /соц. – дем. и соц. – рев. / потеряли всякое единство и внутреннюю дисциплину, и разбились на отдельные группы. С.-д. меньшевики, вообще, не порывали никогда окончательно с большевиками. Вопрос был лишь во «фракционных расхождениях»… Меньшевики не допускали революционной борьбы, тем более вооруженной, против Советов, примыкали к крайним партиям западных государств и пылали ненавистью к тоталитарным режимам. Но в начале 1940 года в партии произошел раскол: меньшинство, во главе с Даном[108], осталось на прежних позициях, большинство, с Абрамовичем[109], признало ошибочность надежд на «реформистское изживание советской диктатуры». Абрамович, став во главе «заграничного центра» и редакции «Социалистического вестника»[110], писал: «Свержение сталинского единодержавия, даже путем военного заговора – явление исторически необходимое и прогрессивное по своим последствиям… Вне дворцового переворота нет ликвидации тоталитарного режима»…

Такой же раскол существовал и среди эсеров. Даже не по группам, а по отдельным членам партии. Так, Лебедев[111] – бывший министр в правительстве Керенского – создавал так называемое «Российское иммигрантское оборонческое движение»[112] – по существу союз моральных «возвращенцев»… А Авксентьев[113], который считался «правым эсером и даже допускал «насильственное устранение правящей советской группы»; в то же самое время, состоя членом «Лиги прав человека»[114] уклонялся на заседаниях ее от осуждения советской власти и даже подписался под резолюцией конгресса Лиги, требовавшей немедленного освобождения коммунистических главарей – Тельмана[115] (Германия), Паукера