Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин

Новая и новейшая история. 2012. № 1. C. 140–163.

Черкасов-Георгиевский В. Генерал Деникин. Смоленск: Русич, 1999.

Информация об авторах

Александр А. Строканов, кандидат исторических наук, PhD, профессор истории и глобальных исследований, директор Института русского языка, истории и культуры России, Вермонтский государственный университет, Линдонвилл, Вермонт, США; 05819, США, Линдонвилл, Колледж роуд 1001.

Самаркандский государственный университет, Самарканд, Узбекистан; Самарканд, Университетский бульвар, 15.

alexandre.strokanov@vermontstate.edu

Елена В. Строканова, преподаватель русского языка и культуры, заместитель директора Института русского языка, истории и культуры России, Вермонтский государственный университет, Линдонвилл, Вермонт, США; 05819, США, Линдонвилл, Колледж роуд 1001

elena.strokanova@vermontstate.edu

Мировая война: Россия и Зарубежье

Часть первая

I

Причины мировой войны. Переговоры между Лондоном – Парижем – Москвой, и между Берлином и Москвой. Война объявлена.

К концу 1939 года грозовые тучи окончательно и зловеще нависли над миром. И никто уже больше – никакая держава, ни один из правящих – не стремились предотвратить надвигающееся бедствие, а лишь судорожно искали благоприятных политических и военных комбинаций, чтобы использовать их в интересах своих народов.

Жуткое время… о котором Андрэ Жид[69] в своем дневнике с безысходным пессимизмом писал: «Пора уходить! Как бы я ни был еще бодр, уже на все я гляжу издалека… С утра меня охватывает тоска при виде густых туч, надвигающихся на Европу, на весь мир. Мой оптимизм не в силах с ней справиться. Всюду мне видится гибель всего того, что мне еще дорого и ради чего мы живем… Надеяться? …Я хорошо знаю (по крайней мере внушаю себе), что в конце концов дух восторжествует. Но в то время, как грубая сила взвинчивает его, пытаясь скрутить, ложь и соглашательство наносят ему вред неизмеримо горший…».

Действительно, никогда еще ложь, беззастенчивая ложь, расточаемая в декларациях, в военных сводках, в печати, в эфире, не отравляла так общественное самосознание, как в наше безвременье. Начиная с пресловутого «идеологического» обоснования аннексий, захватов и целей мировой войны…

В начале 1939 года в своей политической брошюре я писал: «В международные отношения, кроме советского нарыва, вклинилось еще расхождение двух идеологий, двух режимов – т. н. «великих демократий» и «фашизмов». На этой почве идет борьба большого внешнего напряжения и внутреннего лицемерия. Идеология в большинстве случаев является лишь прикрытием самых реальных политических и экономических вожделений и интересов – агрессивных или оборонительных… Не противоположение демократий диктатурам нарушило европейское равновесие и привело к чрезвычайно напряженному положению во всем мире, а 1) Выпадение из нормального международного оборота великой Российской империи, 2) возрождение германской вооруженной силы, при исключительном динамизме нации и 3) военная неготовность Англии и Франции».

К началу войны и во время ее это положение стало еще выпуклее, еще нагляднее. Наряду с обязательным словоговорением на опостылевшую тему об идеологических целях войны, мы слышали не раз признания более откровенные и правдивые. Так, 10 декабря 1940 года Гитлер говорил: «Идет борьба двух миров… Причины борьбы коренятся в глубоком несправедливом распределении территории и богатств на земном шаре»… И позже, в новогодней речи (1941) – еще яснее: «В нынешней войне борются не за ту или иную форму правления, не за международные построения будущей жизни, но за разрешение вопроса: принадлежит ли весь мир только некоторым государствам, и нет ли в нем доли и для других…» Геббельс вторил голосу своего фюрера: «Это – война не из-за тронов или алтарей, но война за хлеб».

Что же это? Идеология. Или только – «жизненное пространство»?

Когда в английском парламенте обсуждался вопрос (31.3.1939) о той роли, которая отводится в текущих переговорах Советскому Союзу, и оппозиция обратилась к премьеру с запросом – может ли он дать заверения о том, что между Великобританией и СССР не существует идеологических препятствий, Чемберлен ответил:

– Да, я не колеблясь могу вас в этом заверить.

И через два дня пояснил свою мысль:

– Я, конечно, не стану утверждать, что в данном вопросе вообще не существует идеологических противоречий – они неизбежны. Но мы утверждаем, что идеологические противоречия, в чём бы они ни заключались, не имеют значения в таких делах. Важнее всего для настоящего времени – сохранить свою независимость… Я имею в виду, – поправился Чемберлен, – не только независимость нашей страны, но и всех тех, коим угрожает агрессия…

Что же это? Идеология или вопрос самосохранения?

Остается еще напомнить о некоторых колебаниях до войны польского и французского правительств между Берлином и Москвой; сильного, как оказалось впоследствии, германофильства в некоторых политических кругах Франции, и многократно высказываемой деятелями этого направления идеи, которую перед войной Марсель Деа[70] формулировал с предельной ясностью:

– Надо, чтобы немцы видели свою главную задачу в экономической и демографической экспансии на Восток, и чтобы у них не было надобности терять время на второстепенный для них средиземноморский эпизод…

Итак, «идеологические противоречия» между режимами были и остались. Но даже самые вопиющие выдвигаются только по отношению

и откладываются в сторону или временно камуфлируются в отношенииво имя государственных интересов текущего момента.

Откладываются до … третьей мировой войны.

* * *

В напряженной и сложной атмосфере протекали последние месяцы перед Второй мировой войной. Как это ни парадоксально, но в центре событий, текущих как будто мимо него, стоял Советский Союз. Страна – по выражению Черчилля – «обладающая неистощимыми источниками запасов и потенциальной воинской силы»; страна неограниченных возможностей – прибавим мы – на костях и крови народной создававшая колоссальную военную промышленность, за размахом которой внимательно следили, но, как оказалось впоследствии, недооценили ни враги, ни попутчики; таинственный сфинкс, истинные намерения которого легко было предугадать, но времен, путей и свершений никто предвидеть и учесть не мог.

И началось паломничество в Москву.

Ещё задолго до 1938 года, в противоположность Франции, проводившей просоветскую политику, Англия относилась к Советам весьма сдержанно, избегая более тесного сближения. Английское правительство не отставляло тогда надежды найти modus vivendi в отношениях с Германией. В то же время поддерживавшая правительство печать прозрачно намекала, что «германская экспансия направлена на Восток» и что «украинский вопрос не затрагивает британских интересов»…

К 1938 году совершенно ясно определились два течения английской внешней политики. Они не умещались в рамках основных политических партий, а носили характер персональный, так как влиятельные члены обеих главных партий представляли и то, и другое течение.

Первое течение, в орбите которого был Невилл Чемберлен[71], генерал Смэтс (южноафриканский)[72], Саймон[73], Лотиан[74] и др. видело единственную возможность предотвратить германскую экспансию в сторону Франции и Англии предоставлением Германии «свободных рук» в Центральной и Восточной Европе, чем достигалась бы одновременно и другая цель – ослабление СССР и предотвращение угрозы коммунизма… Для этого, по их убеждению, Англия должна была отказаться совершенно от каких-либо гарантий в отношении Польши и держав Малой Антанты и от сближения с Советской Россией.

Другое течение, которое представлено было Черчиллем, Дафф-Купером[75], Иденом[76], Энжелем