Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

радостью я встретился бы вновь с Левицким или со Штильмарком! К сожалению (а вернее, к счастью, для него лично), Роберта на нашем штрафняке не оказалось. Как я выяснил, партия, в которой находились он, Профессор и грузинский князь, попала в иной лагерь. Тоже, в общем-то, строгорежимный, но все же в более пристойный, не такой жуткий, как этот. Там они, очевидно, осели, приспособились; ушли, как говорится, в камыш.

Они ушли, и единственной памятью о друзьях осталась книга Штильмарка, та самая, которую он вручил мне когда-то в начале нашего знакомства. На титульном листе, под заголовком «Оформление и производство газеты», значился автограф Роберта. А в нижнем углу страницы – рукою Профессора – изображена была фигурка человечка с растопыренными, ломаными черточками рук и согнутыми дугою ногами. Гигантскими падающими буквами под фигуркой было выведено: «канай!», что на жаргоне означает: «иди!»

Как это ни удивительно, книгу во время обыска не отобрали, оставили мне. Охранников, вероятно, смутило то обстоятельство, что это учебник по журналистике. А ведь журналистика у нас – дело сугубо партийное!

Итак, я пронес учебник в зону. И долгое время (валяясь на нарах в затхлом бараке среди всеобщей брани и сумятицы) читал эту книгу, разглядывал ее и старательно, от нечего делать, заучивал газетные обозначения и термины.

Фраза Роберта о том, что журналистика – путь в литературу, запомнилась мне накрепко. И также запали мне в душу прощальные слова Левицкого: «Покуда цел – делай свое дело, прорывайся к удаче!» В сущности, оба они говорили об одном… Они верили в меня! И за это я был им благодарен.

Я ждал хоть какой-нибудь весточки от Левицкого… И дождался в конце концов.

В первый раз это случилось на исходе зимы – после Масленицы.

Масленица, кстати сказать, ознаменовалась у нас очередной голодовкой. На сей раз виною всему был не буран, а традиционный этот праздник. Перепившаяся администрация попросту забыла о нас. И опять бесновалась и выла у вахты толпа, и снова били по зоне пулеметы. И долго потом лежали в предзоннике трупы заключенных, сваленные там грудою, как дрова. Убитых было пятеро, раненых же – вдвое больше. И вот, несмотря на то что лагерь наш, судя по всему, был лагерем смертников (недаром его и соорудили в такой глуши, в стороне от жилья!), несмотря на это, пострадавшим все же оказали необходимую помощь. (На сей счет, очевидно, существовали какие-то специальные инструкции.) Откуда-то прибыли вдруг лекари, санитары, и в зоне – в течение недели – действовал открытый медпункт.

Среди прибывших к нам врачей оказался один дантист. К нему-то я и обратился, мучимый зубами. Последнее время они сильно донимали меня, не давали житья. Я несколько раз скандалил, добиваясь врача, подавал заявления, однако все было безрезультатно. Теперь я наконец решил воспользоваться случаем! Дантист – маленький, сухощавый, в железных очках – аккуратно записал мое имя, фамилию. Усадил на лавку. И затем привычным движением раздвинул мне пальцами губы.

– У вас, мой друг, – сказал он, – не столько зубы болят, сколько десны… Ярко выраженный скорбут.

– Это что ж такое?

– Ну, говоря попросту, цинга.

– Ай-ай, – встревожился я. – Этого только не хватало! И чем же скорбут лечат?

– Витаминами, – усмехнулся он, – свежими фруктами, овощами…

– Вы что, – нахмурился я, – смеетесь?

– Конечно! – Он дернул плечами. – А что еще остается? Но если уж говорить серьезно, то я посоветовал бы вам хвойный отвар. Приготовлять его несложно. Я распоряжусь. Напиток это малоприятный, но принимать его надо обязательно. Учтите – обязательно! У вас уже начинают шататься некоторые зубы.

– Вот они-то, вероятно, и ноют, – заметил я. – Сколько их?

– Да немало. – Он еще раз заглянул в рот – покопался там. – Вот… И здесь тоже… Итого, ровным счетом, шесть!

– Круглая цифра, – пробормотал я, отплевываясь и кряхтя.

Все это время в помещении толкались санитары. Теперь они вышли, и мы с врачом остались вдвоем. И тогда, вплотную приблизив ко мне лицо, он проговорил с особой внятностью:

– Есть еще и другая круглая цифра – восьмерка!

– Восьмерка? – повторил я, невольно привстав.

– Сидите, сидите, – шепнул он строго. – Вам привет от Левицкого.

– Ну, что он? Как? – заторопился я. – Как вообще дела?

– Как обычно, – ответил врач уклончиво. – Многого я вам не могу сообщить, не уполномочен. Но есть одна новость, которую он меня специально просил передать вам. Специально! Ваши бумаги уже отправлены. Ушли по назначению – в Красноярск!

– Какие бумаги? – не понял я. – Погодите… – Но тут же я сообразил, в чем дело; очевидно, речь шла о моих стихах. – Эта новость от Кости?

– Да, да. Именно от него.

– И больше он ничего не хотел мне передать?

– Пока нет. Ну а в дальнейшем будет видно… Ждите!

– Послушайте, – сказал я. – Нельзя ли как-нибудь наладить постоянную связь? Вы же сами понимаете, какая тут обстановка. В данном случае нам с вами – если так можно выразиться – повезло… Но ведь рассчитывать на подобные эксцессы нелепо! Неужели у вас нет какого-либо надежного способа?

– Есть, – ответил он. – А как же! – оглянулся на дверь, поджал губы. – Возчик, который привозит сюда продукты, – наш человек… Шепните ему свой код. Назовите цифру.

И уже другим голосом (потому что в комнате опять появились сторонние лица) сказал, протирая тряпочкой окуляры:

– Хвойный отвар – весьма действенное средство! Но учтите: употреблять его надо регулярно. Без кривляния, без фокусов. Регулярно! Иначе никаких жалоб мы принимать не будем.

Следующее известие дошло до меня нескоро. И принес его не возчик, а начальник нашего лагеря.

Он явился в зону поздним вечером, сопровождаемый многочисленной свитой из надзирателей. Все они были явно под хмельком.

Штрафников выгнали из бараков – собрали у вахты. И здесь, надсаживаясь от крика, начальник объявил нам о том, что группа заключенных, повинных в подпольной антисоветской деятельности, недавно особым совещанием приговорена к высшей мере социальной защиты – расстрелу!

Ему подали бумагу. И, загораживаясь ладонью от косых солнечных лучей (было уже лето, давно наступил полярный день, и над горизонтом, не затмеваясь, бессонно кружило косматое сплющенное светило), загораживаясь и морщась, он зачитал имена приговоренных.

Среди них оказались все мои друзья из цээрэмовского комитета: Левицкий, и Борода, и Витя, и старый переводчик, и потомок опальных князей Оболенских, и зубной врач – тот самый, с которым я виделся недавно… Перечень этот занял немало времени. Начальник зачитал список до конца. И добавил с перепойной натугой:

– Приговор приведен в исполнение! Вот так. Сделайте из этого выводы для себя.

Население лагеря в эту ночь долго не