Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Стремительный и белесый, он походил на вспененную воду, на бешено летящий поток. Он плескался в окна, со свистом пронизывал ночь, клубился и затоплял округу. Темнота была теперь непроницаемой и грозной. И опять невольно вспомнилось мне: «Свирепая тоска перед рассветом»…

И, потянувшись к лежавшей на тумбочке тетрадке, я торопливо, кроша карандаш, записал первые, едва родившиеся, еще рыхловатые, еще теплые строки:

«Свирепая тоска перед рассветом. Ни звезд, ни зги – средь снежной кутерьмы… А впрочем, может, есть свой смысл и в этом: ведь день всегда рождается из тьмы!»

Глава 15

Ночная стрельба

Вскоре я выписался из больницы и вернулся к блатным, в привычное свое окружение.

Пока я отсутствовал, здесь произошли кое-какие перемены. Появились новые лица, ушли на этап Ванька Жид, Профессор и грузинский князь, любитель мальчиков. Их отправили вместе с Штиль-марком куда-то на Крайний Север. Но поистине потрясло меня происшествие, случившееся с другом моим, донбасским карманником Николой Бурундуком – с тем самым, женою которого была легендарная красотка Варька. Женитьба на ней принесла ему удачу.

Шесть беспечальных лет провел Никола на воле – и умилялся, вспоминая о них… Но однажды об этом возник разговор среди новых, недавно прибывших урок. И на общей сходке, на шумном ночном толковище блатные лишили его доверия и изгнали из кодлы… Затеял все это дело один из новоприбывших – некто Баламут. Прозвище подходило к нему как нельзя более точно: тощий, сгорбленный, с обезьяньим, нервно дергающимся лицом, он беспрестанно шнырял по бараку и затевал всевозможные свары. Как-то раз во время картежной игры поссорился он и с Николой. Ссора вышла крупная. И вот тогда, бешено дергаясь и брызгая слюною, Баламут заявил, что Никола, по его убеждению, человек нечистый, с темной душой. Он произнес это во всеуслышание. Никола потребовал доказательств – и Баламут привел их… Общий ход его рассуждений был таков: блатные называют тюрьму «родным домом» именно потому, что там, как правило, они проводят половину жизни. Особенно характерно это для карманников! Любой ширмач – каким бы ни был он виртуозом – раз в год непременно попадает за решетку. При особом везении он может погулять на свободе года два… Но шесть лет – это неслыханно! Такого еще не бывало. Столь ловко выкручиваться можно только в том случае, если имеется контакт с милицейскими властями. Ну а суть подобных контактов ясна… Как это ни прискорбно, в словах Баламута имелась определенная логика. Для того чтобы поверить в Николу, нужно было знать все подробности его семейной жизни; а тех, кто знал это и мог за него поручиться, в нашем лагере почти уже не осталось. Одни из ребят погибли, сгинули, других угнали на этап. Я, как на грех, отлеживался тогда в больнице. И единственным, кто поднял голос в его защиту, был взломщик Солома. Он выступил на сходке, но безуспешно. Да и что он мог сделать один?!

Солома рассказал мне обо всем этом сразу же, как только я появился.

– Жалко Бурундука, – вздохнул он сумрачно. – Какого уркагана потеряли! Это ж был истинный аристократ – самой чистой масти…

– А где он сейчас? – забеспокоился я.

– В другом бараке, – сказал Солома. – Здесь он больше не живет, не захотел… И правильно, конечно.

– Ну а этот ублюдок, – процедил я, стиснув челюсти, – этот чертов Баламут, кто он? Каков? Покажи-ка мне его.

– Да вот он, в углу, – проговорил, свешиваясь с нар, Солома. – Слышишь, скандалит! Как всегда.

Минуту спустя я стоял уже возле Баламута. Окруженный молодежью, он шумел, кипятился, что-то доказывал, размахивая руками.

– Вы – мелочь, камса! – кричал он. – Что вы знаете о Белозерском централе? Я был там в тридцать четвертом, когда большинство из вас под стол пешком ходили. Я ведь старый бродяга. Повидал кое-что. У меня борода в член упирается…

Последнюю эту фразу Баламут произнес особенно внушительно, хотя сам он был выбрит, безбров и абсолютно лыс. Вообще, определить его возраст было весьма трудно. На древнего старца он никак не походил, но и молодым тоже не казался…

Внимательно разглядывая его, я сказал:

– Не знаю, какая у тебя борода и во что она там упирается. Болтаешь ты, во всяком случае, много. Суетишься… делаешь волну…

Он стремительно повернулся ко мне; лицо его дернулось и перекосилось.

– Какую еще волну? – спросил он медленно.

– Есть такая притча. Стоят двое по горло в жидком дерьме, и один говорит другому: «Не делай волны!» Вот ты как раз делаешь ее… Уже сделал. Недавно.

Как всегда, в приступе ярости я испытал мгновенное чувство удушья – умолк, переводя дыхание, и добавил:

– Хочу тебя предупредить: ходи осторожно! Один твой неверный шаг – и я тебя съем, проглочу, как удав, усекаешь? Сожру с потрохами и только пуговицы буду потом выплевывать. Ты чуешь, о чем речь?

– Усекаю, – хрипло выговорил он, – чую… Ты ведь, кажется, друг того самого Бурундука?

– Не отрицаю, – сказал я.

– И что ж ты теперь хочешь – права качать со мной? Выяснять отношения?

– Да нет, – усмехнулся я, – чего тут выяснять? Все и так ясно… Просто решил посмотреть на тебя, познакомиться.

– И заодно – припугнуть, не так ли?

– Я не запугиваю, я предупреждаю – на всякий случай… Даю тебе добрый совет.

– Ну, без твоих советов я как-нибудь обойдусь, – покривился он. – И предупреждать меня тоже без пользы. Ты, конечно, собираешься квитаться, мстить за кореша… Но ведь не один же я все это сделал – на сходке было много ворья. Ты что же, попрешь против всех?

Вот так мы с ним схлестнулись и разошлись. Я понимал: первый этот раунд прошел не важно. По существу, я проиграл его. Наговорил лишнее, понапрасну раскрыл свои карты.

«Что ж, – решил я, – подожду удобного случая».

Вскоре я сидел уже в соседнем бараке – у Николы Бурундука. Изгнанный из кодлы, он лишился всех своих привилегий, перешел в разряд простых работяг и жил теперь с ними – в бригаде ремонтников. Он ютился на нижних нарах, неподалеку от входа. Здесь было неуютно, из-под забухшей, неплотно притворенной двери потягивало зябким сквозняком.

Кутаясь в рваное одеяло, Никола сказал:

– Как теперь жить? Что делать дальше?

– Брось, не паникуй, – проговорил я. – Еще можно все заново переиграть! Еще не вечер.

– Да, конечно. – Он усмехнулся. – Не вечер – ночь уже… Поздняя ночь. Полярная!

– А я говорю – не паникуй! Будет сходка, я сразу подниму разговор. Я ведь о тебе и о Варьке слышал еще давно, на Дону. Солома, конечно,