Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Он как-то странно, искоса посмотрел на меня и затем сказал со вздохом:

– А надо ли? Есть ли смысл теперь переламывать?

– Что? – не понял я. – Погоди…

– Я вот о чем сейчас подумал, – медленно, глухо заговорил он. – На этом свете, видать, ничего не случается зря. Что Господь ни делает – все к лучшему. Я ведь из-за чего подзасекся, впросак попал? Из-за семьи… Вот и надо туда возвращаться. Домой, в тихую жизнь! Хватит – побродил, побезумствовал. Пора привыкать к фраерской судьбе.

– А привыкнешь? – спросил я.

– Не знаю, – поежился он. – Пока еще, во всяком случае, не привык… Вот хожу на объект с работягами – вкалываю, рогами в землю упираюсь, а на душе муть, маета.

– Так чего ж ты? – упрекнул я друга. – Только путаешь меня, сбиваешь с толку. Если хочешь вернуть права…

– Говорю тебе – сам не знаю, не пойму. С одной стороны, фраерская участь, конечно, не сахар. А с другой – так все же спокойней. Вот на этих нарах. – Он крепко ладонью похлопал по шершавым нечистым доскам. – Здесь я тише проживу, надежнее. И дождусь свободы быстрее, чем в воровском бараке. Тут, конечно, голодно, а там сытно. Тут скучно – там весело. Но знаешь, какая этому веселью цена?

Он разыскал в изголовье кисет. Зашуршал бумагой, стал налаживать папиросу. И пока он закуривал, я глядел на него и думал о том, что вот уже второй человек – за недолгий сравнительно срок – приходит к тем же, в сущности, выводам, что и я. Сначала Леший, а теперь Никола – оба они, утомясь от блатной жизни и разочаровавшись в ней, решили порвать с уголовниками… А я все еще колеблюсь, путаюсь, не могу обрести в себе должной стойкости. Никола затянулся несколько раз и передал мне тлеющий окурок. Держа его кончиками пальцев, жмурясь от дыма, я сказал:

– Веселье наше – это верно – мутное. От него не смеяться хочется, а по-волчьи выть.

– Вот то-то, – заметил он. – Особенно в теперешние времена! У блатных знаешь как ведется? Сегодня жив, а завтра – жил…

Он еще хотел что-то сказать и не успел – застыл, уставясь на дверь. За ней раскатисто и хлестко ударили вдруг выстрелы. Прозвучала короткая автоматная очередь. Взлетел и пресекся чей-то истошный вопль. Потом мы услышали тишину, а вслед за тем новую глухую очередь. Судя по всему, стреляли где-то в зоне, совсем близко.

Первая моя мысль была о восстании. «Неужели оно уже началось? – изумился я. – Странно. Вроде бы не вовремя… И почему же в таком случае никто меня не предупредил?»

Я выскочил наружу, во тьму, и сразу же понял, что стрельба идет в моем веселом блатном бараке!

Дверь его была распахнута настежь, и на пороге спиною ко мне стоял человек с автоматом. Стоял и бил в глубину короткими очередями.

Но это был не солдат, не охранник, нет! Человек этот одет был в серый арестантский бушлат.

– Сука! – хрипло крикнул Никола, вывернувшись вдруг из-за моего плеча. Он выбежал на шум, не раздумывая, полураздетый, в накинутом на плечи одеяле. – Сука! – крикнул он и покосился на меня. – Ты понимаешь? О, ч-черт… Вот как они теперь начали!

Крик этот совпал с короткими паузами между выстрелами. Человек, очевидно, услышал голос Николы и обернулся круто. И я увидел лицо Брюнета. (Это был друг того самого парня, что недавно работал в бане и теперь обвинялся в убийстве Гуся.)

Лицо Брюнета было искажено и словно схвачено застывшей судорогой. На месте глаз его виднелись пустые плоские бельма – остекленевшие, лишенные всякого выражения. Такие глаза мне встречались часто, я знал, что они означают! Брюнет явно был сейчас под марафетом. В таком состоянии человек пребывает как бы в полусне, но в то же время все его чувства обнажены и обострены до крайности…

Он стоял на свету, а мы в двух шагах от него под защитою ночи. Он не увидел нас, не разглядел, но среагировал на крик Николы мгновенно: повел стволом и нажал гашетку.

Я в эту секунду пригнулся – тащил из-за голенища ножик. Пуля прошла надо мной, чуть правее. Всего лишь одна пуля! Но голос друга моего как-то странно сорвался, захрипел, перешел в низкий булькающий клекот.

Никола шатнулся, оседая. Слабым жестом вскинул руки к горлу. Одеяло сползло с его плеч. И сейчас же я метнул в Брюнета нож.

Я метнул, но неудачно. Бросок получился неточным – слишком низким. Синеватое узкое лезвие сверкнуло, вертясь, и ударилось со звоном о ствол автомата. Теперь я оказался обезоруженным, беззащитным и, чувствуя это, отступил опасливо.

Я ждал стрельбы… Но ее не последовало. Брюнет торопливо спрыгнул с крыльца, отбежал к противоположному бараку и там, яростно матерясь, швырнул оружие в снег. Очевидно, автомат иссяк – в диске кончились патроны. А может, он просто спешил уйти – укрыться вовремя… Лагерь уже охватила тревога. Над зоной метались прожектора. Слышался гул голосов и топот бегущих сюда людей.

Я склонился к Николе. Он кончался. Глаза его остывали, подергивались тусклой пленкой. Губы – уже посиневшие и почти неживые – трудно двигались, что-то шепча… Я приник к ним ухом и уловил еле слышное, легкое дуновение слов:

– А все-таки… Я умираю блатным… Ты говорил, что можно переиграть, – так исполни это! На помин души! Видишь сам, что творится… Разве я могу иначе? И расплатись с Баламутом – ладно? Сделаешь?

– Сделаю, – пробормотал я. – Все, брат, сделаю. Расплачусь – будь спокоен!

Но расплачиваться с Баламутом было уже ни к чему. Он погиб этой же ночью, скошенный автоматной очередью, вместе с другими обитателями моего веселого барака.

Глава 16

Ночная стрельба

(продолжение)

Обстоятельства, связанные с ночным этим происшествием, были вот каковы: после смерти Гуся и особенно после того, как обвинение в убийстве незаслуженно пало на одного из ссученных – на друга Брюнета, враги наши переполошились, их охватила паника. И вот тогда Брюнет поклялся отомстить блатным, отомстить жестоко и всем сразу. Вскоре он дождался удобного случая.

Суки, как известно, пользовались доверием администрации, были в контакте с ней, и кое-кто даже служил в лагерной самоохране и имел доступ к оружию. С помощью одного из таких вот самоохран-ников Брюнету удалось тайком заполучить автомат. Случилось это в полночь. Спрятав автомат под полою бушлата, Брюнет осторожно выскользнул из штабного барака, ворвался к блатным и с ходу с порога открыл яростную