Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

И вскоре опять я сидел в барже, в закрытом и смрадном трюме. И снова вокруг меня бурлила шпана. И опять я терялся в догадках, не зная, куда на этот раз меня гонит судьба. И не мог, не смел поверить в близкое свое освобождение…

Я поверил в него лишь тогда, когда караван наш прибыл в Красноярск – на пересылку.

Здесь я провел все последние месяцы, причем сравнительно тихо.

Растеряв почти всех своих старых друзей, я уже не тянулся к новым, держался особняком. Все последнее время общался я в основном с одним только Соломой. От него я не скрывал ничего. Он был единственным из здешних блатных, кто мог меня понять по-настоящему. (Недаром же, не зря являлся он, по его собственным словам, ценителем Есенина!)

И я сказал ему как-то в поздний час за кружкой чифира:

– Знаешь, дружище… С меня хватит. Первый мой шаг на свободу – и я уже не блатной!

– Но что ж ты будешь делать? – наморщился он.

– Попробую писать… Может, получится.

– А если нет?

Я ничего не ответил на это. Да и что я мог ему сказать? Я ведь и сам не был ни в чем уверен.

– Ну а если не получится, – настойчиво проговорил Солома, – тогда как же? Литература – дело темное, путаное. Там многое от везения зависит, от того, какая выпадет карта. И выбиваться там нелегко! Взять того же Есенина…

– Однако он выбился!

– Но ты же не Есенин.

– Почем знать, – усмехнулся я. – Да и вообще, дело не в этом. Просто я дальше так не могу. Не хочу. Нет сил. Понимаешь?!

– Стало быть, ты точно завязываешь?

– Да…

– Кому-нибудь уже говорил об этом?

– Пока только тебе.

– И правильно, – кивнул Солома, – помалкивай. Покуда звонок не прозвенел, сиди тихо, не залупайся.

– Но почему? – возмутился я. – Почему я должен молчать? Ведь завязать – честно завязать – по нашему закону имеет право каждый блатной?

– Что закон! – Он уныло махнул рукой. – Что закон! Времена теперь не прежние. Жестокие времена настают. В нынешних условиях кто не с нами – тот против… Тебя могут упрекнуть в том, что ты отрекаешься от блатной веры в самый трудный момент, попросту говоря, предаешь нас всех… И что ты на это возразишь?

– Трудно возразить, – поежился я.

– Вот то-то! Потому я и говорю: не спеши… Когда нужно будет, я сам объявлю блатным.

Он помолчал в задумчивости. Заглянул в кружку. Шумно отхлебнул из нее, отдулся. И поднял на меня глаза:

– И потом… Мы же еще не сделали дела! Ты забыл про Николу Бурундука? Помнишь его последнюю просьбу? Или нет – забыл?

– Ну, что ты, – забормотал я в замешательстве. – Как ты мог подумать? Конечно, не забыл, все помню!

Но я действительно забыл… И теперь оправдывался со стыдом.

И так до последнего дня, до самого звонка был я прикован к кодле, не мог развязаться с блатными. Восстановить Николу в правах оказалось нелегкой задачей… Но все же я справился с ней. Сделал это – на помин его души! Были и другие дела; все они обсуждались на общих шумных сходках. И я высидел там до конца. Лишь в январе 1952 года (за день до моего освобождения) состоялось толковище, на котором я уже не мог присутствовать; речь шла обо мне! Решалась моя судьба… И покуда она решалась, я слонялся под окнами воровского барака и с тревогою, с беспокойством прислушивался к долетающим оттуда голосам.

Толковище было долгим и бурным, и закончилось оно неожиданно.

На пороге появилась сутулая фигура Соломы. Длинное лицо его морщилось, лунообразный рот улыбался. Поманив меня пальцем, Солома сказал:

– Взойди-ка, голубок, в помещение.

И когда я взошел, он небрежно мотнул головой, указывая в угол:

– Вот смотри. Это для тебя!

В углу пестрой грудою были навалены тряпки – костюмы, сапоги, свитера. Тут же топорщился раздутый, набитый под завязку мешок. Поглядывая на него, я спросил растерянно:

– Это что? Зачем?..

– А затем, что ты теперь не блатной, – сказал Солома. – Ты же сам говорил: «Первый мой шаг»… Так вот, пусть этот твой шаг будет спокойным.

– Но куда мне столько?!

– Не захочешь носить – продашь! Барахлишко нынче в цене… Главное, чтобы ты по дороге не нашкодил – не засекался по пустякам. Гореть теперь тебе нельзя. Играй чисто, малыш, играй чисто.

И, что-то, очевидно, заметив в моем лице, Солома добавил строго, почти угрожающе:

– Не смей отказываться. Бери все! Сходка решила…

– Что же она решила?

– Она решила: быть тебе поэтом!

Париж, 1969–1972 гг.

Таёжный бродяга

роман

Часть первая

Вне закона

Глава 1

Воля

Зимой 1952 года окончился мой срок заключения. Я вышел из ворот лагеря на рассвете. Пересылка была расположена на краю Красноярска, вблизи железнодорожного полотна; в ранний этот час предместье выглядело пустынным и малолюдным, оно только еще пробуждалось. На фоне светлеющего неба плоско и четко чернели гребни крыш. Над трубами стлались ватные дымки, по ним шел белесый, ледяной отсвет зари, а внизу и вокруг – в подворотнях и палисадниках – еще гнездились тени. Плотными лиловыми глыбами лежал придорожный снег. Улицы окутывала зеленоватая стеклянная полумгла.

Наконец-то, после пятилетних арестантских мытарств, ступил я в новый, рассветный мир, хлебнул вольного ветра. Он был холоден, этот ветер. Он был хлесток и пронзителен. Он забивал дыхание и обжигал глотку, как спирт. Как девяностоградусный спирт.

– А не принять ли нам, братцы, по баночке? – сказал, словно бы сразу учуяв, угадав мое настроение, низкорослый мордастый парень с широкими скулами и бесстыдно задранными ноздрями (его, кстати, так и звали – Ноздря). – Глотнуть сейчас первачка али водчонки – ах, хорошо бы! Надо же отметить, отпраздновать… Да и вообще студно. – И он, покосившись на меня, мигнул глазом. – Ась?

Я не один вышел из лагеря; вместе со мной освободились еще трое блатных. Это все была молодежь, зелень, «комса». Комса эта, однако, жила вполне профессионально и знала все, что ей полагается знать. И вот, будучи осведомленными о том, что я уже не прежний, что я недавно завязал, выбыл из закона и более не принадлежу к Бессмертному Племени Жулья, зная все это, они тем не менее доверчиво жались ко мне, взирали на меня с некоторым уважением. Как-никак я ведь оставался в их глазах личностью заслуженной, породистой. Уважение это усугублялось также и тем еще, что они –