Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

так как-де позволена музыка и представление «Скупого рыцаря» (актер Самарин‹‹277››), то чтение Скупого рыцаря у меня взято, взято тоже и чтение стихов насмерть Пушкина (а я именно эти-то стихи и желал прочесть). Взамен того мне определено прочесть стихотворение Пушкина «Пророк». От «Пророка» я пожалуй не откажусь, но как же не уведомить меня официально? Затем Григорович объявил мне что меня просят прибыть завтра в Залу Благородного Собрания (подле меня) где будет окончательно все регламентировано. Они ушли и приходит Лопатин, молодой человек, прикомандированный от Поливанова (председателя Комиссии) руководить меня. Тот объявляет, напротив, что уже все peгламентировано (значит моего мнения не спрашивали) меня же просят прибыть в Благородное Собрание уже на генеральную репетицию, с публикой, и главное с воспитанниками гимназий, (бесплатными) и репетиция главное устраивается для них, чтоб и они могли слышать. Таким образом я поставлен в прещекотливое положение: решено без меня, моего согласия на чтение назначенных мне сочинений не спрашивали, а между тем нельзя не быть на репетиции и не прочесть для молодежи; скажут Достоевский не хотел читать для молодежи. Наконец совсем неизвестно, в чем прибыть завтра: во фраке ли, так как публика, или в сертуке. Я был очень вчера недоволен. Обедал один, вечером заехал к Анне Николаевне, у ней сидел доктор (ее знакомый и даже родственник), я посидел полчаса и они оба меня проводили до Гостинницы. Сегодня утром опять зашли Григорович и Висковатов и Григорович стал приставать обедать всем троим вместе в Эрмитаже, а потом идти в сад Эрмитажа провести вечер. Они ушли и я поехал к Каткову, у которого дня три не был.

У него как раз застал Любимова, только что получившего письмо от Маркевича, который и обещает доставить роман на Июнь! Так что я с этой стороны могу быть спокоен. Это очень хорошо. У Каткова застал новости: он только что получил официальное письмо от Юрьева, как председателя Общ. Люб. Рос. Словесности (и которого Катков с незапамятных годов членом). Юрьев уведомляет что билет пригласительный на празднества был послан в Московские ведомости ошибочно и что совет «Любителей» по устройству празднеств отменил это приглашение как несогласное с решением совета, так что приглашение надо считать не бывшим. Форма письма самая сухая и грубая. Меня уверял Григорович что Юрьева заставили это подписать, главное, Ковалевский, но, конечно и Тургенев. Катков был, видимо, раздражен. «Я бы и без них не поехал», сказал он мне, показав письмо. Хочет все напечатать в Ведомостях. Это уж разумеется просто свинство, да и главное, что и права они не имели так поступать. Мерзость, и еслиб только я не ввязался так в эти празднества, то может-быть прервал бы с ними сношения. Резко выскажу все это Юрьеву. — Затем спросил у Каткова: кто здесь лучший зубной врач и он мне назвал Адельгейма на Кузнецком Мосту, сказав, чтоб я объявил Адельгейму, что прислал меня он, Катков. Пружинка моя совсем уже сломалась и держалась на ниточке. Съездил к Адельгейму и тот вставил мне новую за 5 руб. От него приехал домой и с Григоровичем и Висковатовым поехали в Эрмитаж, обедали по рублю. Между тем начался дождь. Чуть утихло мы вышли и уселись на одного извощика втроем до саду Эрмитажа. Дорогой поднялся дождик. Приехали в сад мокрые и спросили в ресторане чаю. Билеты же взяли рублевые с правом входа в театр Эрмитажа. Дождь не унимался. Григорович врал разные рассказы, затем пошли в театр уже на 2-й акт: шла опера Paul и Virginia, театр, оркестр, певцы — все недурно, только музыка плоха (в Париже выдержала несколько сот представлений). Прелестная декорация третьего акта. Не дослушав, вышли и отправились по домам. Я у себя в Лоскутной застал твое 2-е письмо. Чрезвычайно волнует меня завтрашняя репетиция. Григорович обещал за мной зайти чтоб ехать вместе. Немного промок. Я еще прежде с дороги простудил немного левую руку и она мозжит. Вчера утром заезжал к Архиерею викарию Алексею и к Николаю (Японскому). Очень приятно было с ними познакомиться. Сидел около часу, приехала какая-то графиня и я ушел. Оба по душе со мной говорили. Иъзяснились, что я посещением сделал им большую честь и счастье. Сочинения мои читали. Ценят стало-быть кто стоит за бога. Алексей глубоко благословил меня. Дал вынутую просвирку. До свидания, голубчик, если можно будет, то напишу и завтра. Очень люблю тебя. Деток крепко цалуй. Анне Николавне глубокий мой поклон, и сверх того поцалуй у ней за меня ручку. Твой весь без раздела.

Ф. Достоевский.

На первой странице приписка:

Но ты ошибаешься. Сны прескверные. Слушай: ты все пишешь о записке в дворянство. Во 1-х, еслиб и можно было, то мне некогда, я главное это дело надо делать из Петербурга, через людей. Лично все объясню тебе. Непременно сделаю в Петербурге. Здесь же все хлопоты ни к чему не послужат: я знаю твердо, убежден‹‹278››.

На второй странице приписка:

Был у Ивана Аксакова — на даче. — Чаев тоже на даче. К Муравьеву съезжу, если найду время. Еще раз весь твой тебя любящий.

157.

Гостинница Лоскутная в № 33-м.

Москва. 3–4 Июня, Вторник, 2 часа по полуночи.

Милый мой голубчик Анечка, Сегодня опять получил дорогое твое письмецо и очень тебе благодарен, что не забываешь своего Федичку. Со времени частых твоих писем я решительно стал за вас спокойнее и благополучнее. Рад и за детишек. Сегодня утром пришел ко мне Лопатин и принес росписание дней и церемоний. Выдал ему 17 руб. заказать венки в Думе (2 венка). Золотарева нет. Затем приходил один присяжный поверенный Соловьев‹‹279›› отрекомендоваться, человек ученый, и явился лишь говорить о мистически религиозных вопросах. (Новое поветрие). Затем пришли Григорович и Висковатов, а затем и Юрьев. Мы страшно все напали на Юрьева за письмо его к Каткову и распекли его ужасно. Затем обедал в Московском трактире с Григоровичем и Висковатовым и там познакомился с актером Самариным, старикашка 64 лет, все говорил мне речи. Он будет играть на празднестве в честь Пушкина Скупого рыцаря в костюме (отбил у меня). В Московском трактире всегда очень полно и редко кто не оглядывается и не смотрит на меня: все знают что это я. Самарин рассказывал много анекдотов о Московской артистической жизни. Затем, прямо с обеда, поехали в общее заседание Комиссии «Любителей» для устройства окончательной программы утренних заседаний и вечерних празднеств. Были Тургенев, Ковалевский,