Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

И здесь происходит важный поворот. Известно, что Адамович в 1939 году добровольно записывается во французскую армию. Иванов пересказывает военные страницы книги бывшего друга с отстраненной брезгливостью:

«Его призывают не сразу. Думая, что о нем забыли, Адамович напоминает о себе. Хлопочет, рвется, как говорится, в бой. Ему, само собой, известно, что для начала его ждет. Избалованный, не столь уж молодой, физически тщедушный, привыкший спать до одиннадцати, – он должен будет вставать в шесть утра под трубу горниста; грязь, вонь, грубость казармы имеют мало общего с комфортабельной виллой его родных в Ницце, на Cimiez, где он сейчас живет и где, если бы пожелал, мог бы прожить безмятежно хоть десять лет.

Но Адамович хлопочет, напоминает, и вот, наконец, он в лагере. Первые приключения. То он, вызывая веселье других новобранцев, никак не может взобраться на грузовик, то разбивает очки и т. п. Когда, совершенно обессиленный, он засыпает на соломенном тюфяке с недоеденным бисквитом в руке, – какие-то толчки будят его. Огромная крыса тянет из его пальцев бисквит».

Следом приходит время французской военной разведки. По душу Адамовича является лейтенант из Второго бюро Генерального штаба Сухопутных войск Франции. После разминочной части, в которой безымянный, как и положено настоящему разведчику, лейтенант и Адамович мило обсуждали жизнь «вообще», включая идейную направленность «Последних новостей», беседа незаметно перешла в допрос:

«“Итак, вы никогда не имели неприятностей с полицией? Никогда? В самом деле, никогда и никаких?” И слыша в ответ от Адамовича все те же “нет” и “никогда”, – “Откладывает стило. Поправляет очки. Снимает их. Снова надевает”. И наконец кричит, “фиксируя” Адамовича взглядом: – Какого же черта вы записались добровольцем! Наш знаменитый критик ждет чего угодно – только не подобного вопроса. Он растерян и потрясен. Лейтенант продолжает: – Voyons, mon ami. У вас есть профессия, средства к жизни, ваши бумаги в порядке. Зачем же вам понадобилось записываться в добровольцы?»

Доброволец Адамович неожиданно для себя превращается в воина, в состоянии исступления он бросается в атаку:

«Но тут Адамович от растерянности переходит в бешенство (“La colère me prend a la gorge…”). И “сдавленным голосом”, низко наклонясь к столу своего “инквизитора”, он шепчет: – Я стал добровольцем исключительно из ненависти к Гитлеру! Исключительно!»

Лейтенант тут же замолкает. Не из-за страха перед берсерком Адамовичем, а понимая, что нет никаких причин считать, что подозрительный иностранец – агент немецкой разведки в стане французских воинов. Но у месье Адамовича нет и рациональных причин встать в ряды французской армии. Перед ним – странный иностранец, решающий столь экстравагантным способом какие-то свои личные психологические проблемы.

Иванов солидарен с лейтенантом из Второго бюро. Он также не понимает причины отчаянного шага бывшего друга. В двадцать два года Адамович не пошел защищать настоящую родину, воспользовавшись университетской отсрочкой. Родина рухнула. Адамович отправился в эмиграцию. Франция не стала его Родиной. Спустя двадцать лет начинающий русский поэт превратился в признанного критика русского зарубежья. Но чем объясняется такой взрыв пассионарности? Беда в том, что двадцать лет изгнания постепенно, незаметно для сознания «размыли» причину, по которой и Адамович, и Иванов очутились во Франции. Да, антибольшевизм вроде бы никуда не делся. Но в хоре проклятий в адрес поработителей России все чаще слышатся диссонирующие голоса:

«Мережковский вопиял об ультрафиолетовом луче большевизма. Ему горячо, превосходя его “непримиримостью” и рвением бороться с этим губительным лучом, вторил Анатолий Каменский, некогда знаменитый автор порнографической “Леды”, а ныне агент ГПУ, командированный “со специальными заданиями” в “столицу эмиграции”. Тут же профессор-богоискатель умиленно повествовал, что “многие православные люди молятся… о Леоне Блюме”, делая из этого “непроверенного” утверждения вывод, что вскоре “красота православия” сольется с социализмом и тогда… конец Сталину и всем нашим невзгодам! Младороссы, с ведома “Императора”, вступали в “переговоры” с приезжими чекистами из “хороших фамилий”… рассчитывая их перехитрить. Всеми, всюду, неучами и профессорами, 17-летними девицами и бородачами в пенсне – на все лады, по всякому поводу и без повода склонялось, как заклинание, слово “метафизика”…»

Да, уважаемый читатель, судьба Анатолия Петровича Каменского – одного из творцов русской «порнографии» оказалась невероятно сложной, запутанной и трагической. Оставим ненадолго книгу Адамовича в изложении его бывшего друга и попытаемся понять, насколько слова об «агенте ГПУ» справедливы в отношении автора эпохального рассказа «Четыре».

К началу двадцатых годов Каменского практически полностью забыли. В эмиграции беллетрист очутился в 1920 году, эвакуировавшись вместе с остатками армии Врангеля. Пытаясь вернуть себе былую известность, в 1923 году в Берлине он издает сборник рассказов с вызывающим названием «Мой гарем. Рассказы о любви», в котором републикуются его старые хиты. Естественно, что книгу никто не заметил. В следующем году писатель совершает необычный шаг – уезжает в Советскую Россию. Нельзя сказать, что русская эмиграция особо переживает по этому поводу. Однако весной 1930 года Каменский неожиданно появляется в Берлине. Всем старым знакомым он туманно объясняет, что «вырвался в командировку». Организуется серия его интервью под общим названием «Моя пятилетка», которая печатается в берлинском «Руле» и в нью-йоркском «Новом русском слове» и в которой он рассказывает о своем разочаровании советской жизнью. Американское издание, предваряя публикацию, просит публику проявить сочувствие к писателю, отмотавшему «пятилетку»:

«Весь под ее впечатлением, он до сих пор не может прийти в себя, войти в нормальную жизнь и так передает свои впечатления в взволнованном и естественно отрывочном рассказе».

Нельзя сказать, что рассказ Анатолия Павловича звучал особо «взволнованно» и производил впечатление импровизации:

«Уезжал я в чаянии попасть в страну, по которой так безумно стосковался и где, кроме того, для искусства делается все, царствует полная свобода творчества… Ведь именно в этом меня торжественно уверяли и берлинский отдел Наркомпроса, и чиновники полпредства, и редакция “Накануне”… Уверяли, что старых писателей не много, что им в С.С.С.Р. “почет и место”…

Ехал я, окрыленный радостью, в предчувствии небывалого творчества, охватившего всю страну; но первые же мои впечатления от Москвы показали, что все обещания были обманом: невероятное хамство, взаимная озлобленность, подавленность – это внутренне, а внешне – грязь, беспорядок, нищета, – и это, несмотря на то, что приехал я в самый расцвет “нэпа”! Характерным показалось мне то, что все мои старые знакомые встретили меня как свежего человека, которому можно излить свои обиды, муки, разочарования…

И на первых порах встала вся разница между Европой, где существует личность, и Москвой, где все принижено, согбенно… В итоге я почувствовал себя таким чужим, что в первый