Александр III - Коллектив авторов

Слухи ходят о личном характере вашего величества, что вы не терпите ложь. Как же вы не поймете, что тот из чиновников ваших, кто против гласности в суде и в печати, тот находит свою выгоду во мраке и тайне. Каждый честный человек, кто бы он ни был, министр или простой смертный, который не скажет: «вот вся моя жизнь, пусть меня судит мир, грязных пятен нет на совести», – тот не может быть честным человеком. Вас убедили доводами государственной необходимости; но правительство, прибегающее к безнравственным средствам, само роет себе пропасть. Вас отпугивают от гласного суда доводами, что гласность подрывает доверие общества к правительству своими разоблачениями, что и без того общество готово верить всему дурному на счет лиц, облеченных властью. Если это так, то это доказывает одно: что горький опыт веков подорвал в обществе доверие к правительству и [подорвал] нравственное обаяние его – и всего этого не воскресить ничем, потому что произволу нет оправдания. Тайна свидетельствует о неверии в себя. Кто верит в себя, тот света не боится. Тайна нужна только тому, кто сознает, что держится не нравственной, но одной материальной силой. <…>

Бедное дворянство наравне с другими сословиями раздражено последними мерами Министерства народного просвещения, повышающими плату за учение и открывающими доступ к образованию и, следовательно, к государственной службе только достаточным людям. И как много теряет Россия от того, что всем способностям, таящимся в массе, нет доступа к образованию. Все меры Министерства народного просвещения имеют целью загасить просвещение. Студенты прикрепляются по округам и лишены права выбирать те университеты, где читают наиболее талантливые профессора. Открытие университета в Сибири 3 пугает. Это меры близорукой полиции, а не просвещенного правительства. Еще спартанцы выкалывали глаза рабам ради того, чтобы те, не развлекаясь, вертели жернова. Но в XIX веке, на пороге XX, сомнительно, чтобы такие меры могли долго упрочивать порядок. Известный циркуляр министра Делянова, закрывающий гимназии для бедняков4 и открывающий такой широкий простор произволу и взяточничеству [для] директоров гимназий, дал лишний козырь в руки террористов. <…>

Ученый мир Западной Европы заметил, что за последнее двадцатилетие сильно понизился в наших представителях науки не только уровень талантливости, но и добросовестного отношения к науке и человеческого достоинства. Бывают полосы урожайные, но повального неурожая во всех отраслях знания быть не может. Замеченный безотрадный факт есть прямое последствие систематического выпалывания талантливого юношества руками государственной полиции. Чем крупнее сила, тем менее она мирится с гнетом. Чем сильнее в юноше любовь к знанию, тем менее может он чтить науку, преподаваемую в полицейских целях. Американец Кеннан, предубежденный против наших революционеров, был при близком знакомстве с ними изумлен талантливостью и познаниями многих и мог только жалеть о стране, где гибнут такие силы.

Уцелевшая учащаяся молодежь, сохранившая желание добра, идет на государственную службу, неся гнетущее сознание, что и крупица добра, внести которую она жаждет, должна пропасть в чиновничьей анархии, что порядок, служить которому она призвана, в сущности такая [же] анархия. Молодежь вступает в практическую жизнь без необходимой подготовки. Умение написать свою биографию по-латыни было признано ручательством способности быть, напр<имер>, педагогом-воспитателем, судьею, заправителем жизни народа. Молодежь, уцелевшая, потому что не знала другого бога, кроме карьеры, будет плодить чиновничью анархию, насаждать сегодня, завтра вырывать насаждаемое по приказу начальства, вносить еще более яда разложения в язвы, разъедающие родную страну. И эта молодежь, изолгавшаяся и продажная, тоже на свой пай служит революционной пропаганде.

Неуклонно принимаемые меры для сокращения числа учащейся молодежи обусловлены тем, что у нас будто слишком много интеллигентных работников, не находящих мест, и оттого плодится интеллигентный пролетариат, элемент революционный. Ваше величество, загляните в сравнительную статистику, которую так не любят охранители чиновничьей анархии, и вы увидите, сколько на 1000 жителей приходится в Европе врачей, учителей, акушерок, техников всякого рода, сколько школ и больниц всякого рода там и сколько в России. А при редком, рассеянном на громадных пространствах населении нашем, при плохом состоянии путей сообщения, нам нужен против Европы двойной и тройной процент на тысячу. Интеллигентный рабочий не находит места не потому, что рабочих много, а потому что слишком мало учреждений, нужных России, и их надо создать. Молодежь, конечно, понимает настоящую причину ограничения числа учащихся, и это может только усиливать непопулярность правительства.

Правительство одержимо боязнью допустить интеллигенцию к народу. Молодежь, которой кровь страшна и которая хочет уплатить свой долг народу самыми законными путями: или уча его грамотности, азбуке культурности и гражданственности, начаткам знаний, так нужных ему для улучшения его быта, или выступая законными защитниками его против притеснений, – эта молодежь считается опасной. Бывало много примеров, что, побившись несколько лет и видя бесплодность усилий своих перед стачкою местного чиновничества с кулаками, дворянами и не дворянами, попами-ростовщиками и шпионами, – дружною стачкою всех, кому выгодны невежество и беззащитность народа, – молодежь в отчаянии уходила в революционеры. <…>

Народ наш беден. Крупный процент его живет впроголодь, и в урожайную пору крупный процент народа ест хлеб с мякиной, приберегая хлеб посытнее для рабочей поры. Избы его – вонючие сырые лачуги. Топить нечем. Под печкой приют для новорожденных телят, ягнят, домашней птицы. Более половины детей умирает в раннем возрасте от плохой пищи матери, изнуренной работой, от родимчика – следствия или слабости организма, или отравления вредным воздухом. Каждая эпидемия косит массу жертв. Иные деревни поражают малочисленностью детей – зимой прошла косой своей оспа, корь. Брошенные без призора дети, пока мать на работе, – жертва несчастных случайностей. Сифилис подъедает в корне здоровье будущих поколений. У народа почти нет больниц; число существующих ничтожно на миллионы. У безземельных батраков, число которых растет вследствие обнищания крестьян, у городских рабочих нет убежища под старость. Изжив все силы на работе, приходится умирать где придется – под забором, в придорожной канаве. <…>

Цензура наша ведет к тому, что молодежь жадно кидается не только на то, что есть верного в подпольной и заграничной печати нашей, но и на нелепости. Если гонят слово – значит, боятся правды. Ваше величество с семейством своим едва не поплатились дорого за гонение на слово. Печать, обличавшая систему концессий, наживаться которою не брезгают и высокопоставленные лица, подвергалась преследованию. Покойный граф Толстой по просьбе бывшего министра путей сообщения Посьета приказал уничтожить обличительную брошюру, в которой заключались верные сведения. <…>

Правительство признает силу печатного слова, потому что субсидирует свою