Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Не Патерсон, а Вавилон!

Наверно, это было главное, что увидел Рид здесь: многоплеменный Вавилон, Вавилон многоязычный, присягнувший одной вере, говорящей на одном языке, действующий воедино. Пример Патерсона грозил Америке великим революционным смерчем!.. А что, если заставить этот смерч подать голос?.. Да так, чтобы разверзлась пасть пятнадцатитысячного гиганта и его голос разнесся по всей долине? Некогда на желтой траве гарвардского стадиона только Рид и умел увлечь стадион, только он и мог заставить многоголосый Гарвард исторгнуть клич, способный удесятерить силы университетской команды.

— Эй, вы, друзья, оливковоглазые и бронзоокие, яснолицые и чуть-чуть чумазые, горбоносые и курносенькие, широкоскулые и остроскулые, эй вы, друзья мои бесценные, товарищи по атаке на старый мир, наша песня это наша клятва... Не так ли?

— Вставай проклятьем заклейменный...

Истинно, это песня, которую подняли к небу пятнадцать тысяч голосов, способна была одних позвать на борьбу, другим внушить чувство уверенности... Говорят, что страх — это отсутствие опоры. Когда пятнадцать тысяч человек бьют в барабаны своей надежды, страха не было. Страх был у тех, у других. Они утверждали: Патерсон — это революция, а следовательно, анархизм.

И вот тогда Рид сказал: я хочу показать Америке, что такое Патерсон.

Да, на самой большой сценической площадке Америки в нью-йоркском «Медиссон Скуэр-Гарден» Рид хотел показать то, что произошло в Патерсоне, показать звено за звеном, с точностью человека, творящего документ.

Итак, Рид решил сценическими средствами написать картину Патерсона. Он принялся за дело вдохновенно. Рядом была Мейбл Додж.

Рид потом говорил: моя первая любовь. Первая. У нее была способность собирать талантливых людей. Нет, не только поэтов, но и архитекторов, актеров, живописцев, университетских профессоров, журналистов, врачей. Все талантливое тянулось к ней. У нее был и ум, и наблюдательность, и умение слушать, и способность понимать, и готовность поддержать талант — ей были обязаны многие. Говорят, что она верила во всемогущую силу добра и помогла многим. Ее слава опиралась на эту ее способность. Увидеть способного человека и вовремя прийти ему на помощь — в этом был ее талант.

Она вошла в жизнь Рида, когда на сцене нью-йоркского «Колизея» он ставил спектакль о Патерсоне. Когда, взобравшись на стремянку и вооружившись рупором, Рид созывал самодеятельных артистов, убеждая их в десятый раз «пройти» сцену с похоронами стачечника, она стояла рядом с тетрадкой в руках: одновременно и суфлер, и сорежиссер. Когда, взяв кисть, он принимался писать транспаранты, которыми должен быть расцвечен спектакль, ведерко с клеевой краской было в ее руках. Когда он напевал песенку, с которой самодеятельные артисты вступали на сцену, она молча шла к роялю.

Те, кто видел, с каким воодушевлением Рид работал в эти дни, звали ее подружкой Рида. В этом было не просто уважение к ней, а понимание того, сколь она необходима. Вряд ли кто хотел знать об этой женщине больше, чем могли ему в эти дни рассказать его собственные глаза: подружка Рида. В сравнении с происходящим в какой мере важно, например, такое: женщина, держащая ведерко с клеевой краской, едва ли не законодательница современного американского Олимпа, чье строгое и ободряющее слово ждут многие художники.

Кто-то сказал, что она старше его, но в этом ли было главное? Ну, старше и что?.. Главное было в ином: в тот момент, когда он пел революцию, свою первую революцию, она была рядом. И воодушевляла его, и звала, и, быть может, чуть-чуть вела... Ну, разумеется, ее не было в Мексике, но она была с ним... Есть в революции нечто от деяния художника: и одной, и другому не чуждо вдохновение. Может быть, поэтому рядом должна быть женщина.

Что же являл собой спектакль? Как свидетельствует Бил Хейвуд, который был одним из вожаков Патерсона и участником спектакля: рассказ о стачке. Да, рассказ о стачке, последовательный, лишенный неожиданностей, где зритель заранее знает ход действия от начала до конца. Но тогда почему это зрелище воспринималось с таким живым волнением зрителями, почему они то и дело вступали в действие, прерывая реплики героев спектакля, подхватывая песни, несущиеся со сцены, живо реагируя на речи?.. Нет, не только потому, что со сцены выступал сам Бил Хейвуд и сама Элизабет Герли Флинн, но и потому, что спектакль был заряжен высокой энергией революции.

В том, как сложился этот спектакль, было нечто и от Мейбл Додж. В духе протеста, которым было исполнено это действо, в новизне его, в молодости. Трудно сказать, пришла бы эта женщина к тому, к чему она пришла сейчас, если бы не было Рида, но, наверно, здесь был свой закон и свои последствия этого закона: любовь была всемогущей.

Есть мнение, мне так кажется, не вошедшее в учебники литературы: в искусстве революция неотделима от любви... Вольнодумная, почти крамольная мысль. Но те, кто утвердил эту мысль, готовы пояснить ее. Да, в искусстве любовь неотделима от революции, если любовь истинна, то есть и средоточение, и поединок, и храброе слияние двух сердец. Все удавшееся в литературе о революции — это одновременно и любовь. Нет, не то что революцию творили любящие сердца, хотя и в этом частица правды, а в том, что в самой стихии революции, в самой сути ее есть нечто от мятежной и вдохновенной силы, называемой любовью. Может, поэтому картина революции тем сильнее, чем сильнее картина любви — как ни необычна эта мысль, история литературы ее не опровергает, а подтверждает.

Говорят, то, что создал Рид на сцене «Медиссон Скуэр-Гарден», обладало силой мятежной, потому что было произведением искусства. Но немногие отваживаются утверждать, что последнее в немалой степени предопределено и Мейбл Додж, вернее, и любовью Мейбл Додж.

Мы знаем Джона Рида — автора «Десяти дней» и «Восставшей Мексики», сильных книг, в которых зрелость мысли и художественной формы едины.

Мы знаем Рида — вожака американских пролетариев, положившего первый камень в основание партии американских коммунистов.

Но мы почти не знаем Рида-поэта.

А между тем:

Там, за морем, моя страна, моя Америка

Сверкает мощью, сталью опоясавшись,

Высокие слова провозглашая:

«Во имя Демократии... Свободы...»

И что-то душу будоражит мне...

Мальчишьи годы на приволье Запада:

Могучая река, плоты и сети,

Ласкары на судах, приплывших из