Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

Квартал китайский весь в гуденьи гонгов,

Ревущий, синий Тихий океан,

На мысе черный лес в огне зари,

Костры на сонных пляжах, вой голодных пум, —

По строю гор, пожарищам пустынь,

По ночи в рое звезд и тявканью койотов,

По серому гурту, бредущему в пыли

Под резкий свист лассо и щелканье кнутов,

По желтизне полей, волнуемых чинуком,

По снежным пикам, апельсинным рощам,

По грубым, дерзким, юным городам,

Восставшим, хвастая из ничего,

Я узнаю тебя, Америка.

Его слово живописно — это заметили еще читатели «Восставшей Мексики». Ограненное размером и рифмой, оно особенно выразительно там, где мысль относится с зримыми деталями самого лика земли.

Вот, например, ридовская «Пустыня»:

Она безмолвию навек обречена,

Но на песках, застывших в смертной муке,

Погибших душ невидимые руки

Неведомые пишут письмена...

Или ридовский Нью-Йорк в знаменитой «Оде Манхэттену»:

Пусть новый Тимофей поднимет лиру выше

И воспоет Нью-Йорк. Все шпили и все крыши

Огнем бессмертного пожара пышат...

Или ридовский «Тамерлан» с картиной древнего Самарканда:

И, сразу, бурю звуков сотворя,

Запела мощно каждая труба,

И в каждой ноте город погибал,

И в каждом такте смерть была царя...

И все-таки, если говорить о том, какое начало в ридовской поэзии возобладало бы, если рассматривать его поэзию в перспективе лет, то это, так кажется мне, была бы социальная поэзия. Одним из самых сильных впечатлений в жизни Рида, впечатлений, к которому он возвращался годы и годы, была его встреча с Нью-Йорком. Нью-Йорк для Рида — это очень много. Собственно, Америку, жестоко бедствующую, горящую на вечном огне нужды, и праздно-корыстолюбивую, паразитическую он познавал здесь. Именно Нью-Йорк дал ему представление о том, что есть классовый мир.

Немые тени безработных в сквере,

Постель бездомных — жесткая трава.

В холодном мраке бьют куранты два.

Гремят шаги в пустынной тишине.

Огромный город спит, храпя во сне...

Как ни велики традиции такой поэзии в американской литературе, поэзии, которую можно условно назвать социально-патетической, Рид ищет новые ее грани. Все явственнее в его политических стихах звучит сатирический голос. Именно сатирический. У него на прицеле общественное зло, поэтому снаряды, которыми он бьет по цели, соответствующего калибра. Беспощадное остроумие — вот его калибр.

Весьма великий человек

Наш Джордж Силь-вес-тер Ви-е-рек!

По-европейски стих соорудил —

Гимн в честь Брюха, и Фаллоса, и Могил.

Пред ним наивен, пресен, сер

Оскар Уайльд иль Шарль Бодлер...

Ну, разумеется, в этих стихах носители общественного зла своеобразны. На том воображаемом суде, которым судит Рид врагов Америки, это не столько главный ответ — это более чем серьезный враг. У него уже начался процесс размежевания с теми, кто отдавал литературу в рабство капиталу, а следовательно, несвободы, хотел заточить литературу в стены знаменитой башни, которая хотя и называлась башней из слоновой кости, но в действительности имела каменные стены.

Я — символ утонченности слова.

Значусь я первой из высших граф,

Я — воплощенье культуры, как новый

Трансатлантический телеграф... —

клеймит он снобов.

Что-то его стихи той поры восприняли от злых песен Джо Хилла — нет, не только «ответчик» стал крупнее, сами стихи обрели характер поэтической речи, адресованной массе, а поэтому стали откровенно-доступнее и, пожалуй, гневнее:

Твердят с недавних пор,

Что деньги манят нас.

Какой нелепый вздор!

Мы им возмущены:

И взяточник, и вор

Исправились тотчас,

Печатью спасены,

Печатью спасены!

Нам еще предстоит открыть Джона Рида-поэта. Подлинно стихи Рида — свидетели живые его необыкновенной жизни. Наверно, не все его стихи равноценны, но в истории американской поэзии новейшего времени ридовская поэзия — заметная, хотя и мало исследованная тема. И дело не только в том, что это стихи Рида, что само по себе и интересно, и в высшей степени важно — ценны сами стихи, количество благородного металла, который в них содержится. Немалый труд собрать стихи Рида — никто и никогда этого не делал с той обстоятельностью, какой этот труд заслуживает. Ридовские стихи хранят его записные книжки, письма к Мейбл Додж и Луизе Брайант, подшивки гарвардских изданий, равно, как «Мессиз» и «Метрополитен» (кстати, песни мексиканских повстанцев, которые Рид воссоздает в своем переводе в «Восставшей Мексике» — тоже своеобразно отразили поэтический талант Рида)... Так или иначе, а эта работа важна и, так мне кажется, для переводчика благодарна. Однотомник ридовских стихов ждет своего поэта-энтузиаста, который соберет эти стихи и представит миру Рида-поэта.

Рукописи Пушкина усыпаны рисунками. Их так много и они так легко лежат на рукописных листах, подчас едва заметные и невесомые, что, казалось, сверни лист желобком и ссыпь их в шкатулку, ссыпь и запри, чтобы они ненароком не затерялись. Именно это сделал и автор книги «Рисунки Пушкина», собрав рисунки и сравнив их с рисунками Гюго, Гете, Байрона. Все это интересно и ново. Однако мне хотелось вернуть рисунки Пушкина на те самые рукописные листы, на которых они лежали, и поставить такой вопрос: как соотносятся они с текстом рукописи, которую украшают. На полях рукописи «Медного всадника» поэт начертал повешенных декабристов, и это точно свидетельствует, какой тропой шла мысль поэта, явная и тайная, явная в стихах поэмы, и тайная — в рисунках. Но в иных пушкинских рисунках связь с текстом рукописи не столь явна, но и это интересно, если поглубже проникнуть в смысл рукописи и рисунков.

Не могу сказать, чтобы рукописи Рида были усыпаны стихами, но на полях рукописей и дневниковых набросков стихи встречаются: строфа, строка, полустрока, неожиданно оборванная... У стихов та же функция, что и