Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

    Прости меня.

Той же рукой к ним сделано примечание: «Вычеркнуто военным цензором. М. С».

Кому предназначалась эта запись? Дарственной надписи на книге нет, но на авантитуле написано (как будто другой рукой) «Для отзыва», а на обложке видны проставленный чернилами номер «4569» (видимо, «входящий») и еле читаемый штамп «22 мар<та> 1916». Следовательно, сборник был послан в какую-то редакцию. Судя по карандашным отчеркиваниям на полях, его прочитали. Рецензент? Может, Айхенвальд? Увы, из его отзыва мне были доступны только приведенные выше слова, процитированные в биографической справке о Струве. Надо найти полный текст рецензии, чтобы сопоставить с ним пометы. Тогда у меня будет еще и… если не автограф, то «следы чтения», как выражаются французские букинисты, Айхенвальда.

Останься Струве только автором «Стаи», он был бы безусловно и заслуженно забыт. Лучшие вещи он создал в эмиграции. В 1928 г. Адамович писал по поводу двух его стихотворений в «Современных записках»: «Стихи М. Струве интереснее человечески, чем литературно. Есть какое-то противоречие между глубокой душевной болью, сквозящей в них, и неоклассическим их стилем. Когда боль перевешивает, получается косноязычие, когда перевешивает надуманная стилизованная «ясность», получается нечто олеографически-плоское, но одно с другим не соединяется. Все-таки к этим стихам стоит прислушаться: в них изредка врываются ноты, напоминающие Анненского и отдаленно даже Некрасова, и есть в них иногда «пронзительная унылость», мало радостная, но не легко забываемая».

И длится вечер длинный,

И соблюден закон.

Струится запах винный,

И хлещет граммофон.

В дешевое веселье,

В копеечную дурь

Несется новоселье

На крыльях снежных бурь.

И самый небывалый

Приходит переплет,

И каждый трупик малый

Запишется на счет.

Знающие манеру и предпочтения Адамовича поймут, что это не ругательный отзыв и что стихи, с его точки зрения, скорее неплохие. В отличие, например, от «совсем ничтожных», о которых он пишет двумя абзацами ниже: «Если бы в них не было столько внешней, вычурной и никчемной ловкости, это не было бы так заметно. <…> Много заслуг у редакторов “Современных записок”, но, увы, заслуги открытия новых талантов им не припишет даже самый благожелательный из друзей их»[39]. О чем это? О стихотворении Арсения Несмелова («имя, кажется, новое в нашей печати») «Шесть», опубликованном в том же номере.

В эмиграции книги стихов Михаил Струве так и не выпустил, хотя неоднократно анонсировал. Теперь такая книга есть: полсотни его стихотворений, включенных Романом Тименчиком и Владимиром Хазаном в антологию «Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна)», выпущенную в 2006 г. в «большой серии» «Новой библиотеки поэта». Авторы в ней расположены по алфавиту, но думаю, что следующая за Струве подборка Василия Сумбатова не случайно открывается стихотворением «Гиперборей»: «Приют прохожим молодым стихам – счастливых лет счастливая затея».

Петербург Струве – не «гранитный барин», не Фонтанка и Невский, а непарадные улицы Петроградской стороны вроде Зелениной, Пять углов, Пески, Лиговка, а то и вовсе Обводный канал. Населяют его не «Ахматова, Паллада, Саломея», а белошвейки, модистки, писаря, приказчики, студенты – но явно не из числа «белоподкладочников». Банальные, казалось бы, картины обыденной жизни становятся под его пером милыми и притягательными – в силу известных свойств памяти, пространства и времени. В эмиграции тема Петербурга стала для Струве одной из главных (хотя в «Стае» – ни одного «петербургского» стихотворения):

* * *

Как сень Казанского собора,

Мне в этом городе нужны

Дома, досчатые заборы

Той Петербургской стороны,

Где, что бы ни было на свете,

За днями дни твои идут,

Опора верная столетий,

Мещанский будничный уют!

* * *

Где веял ветер над пустыней

Воды холодной и песка,

Непогрешимость этих линий

Чертила точная рука.

Высоких замыслов начало,

Ученых книжников приют,

Здесь даже переулок малый

Академическим зовут.

«Суеречивый елеат»

Владимир Маккавейский

Алексею Павловичу Козыреву

Владимир Маккавейский. Инскрипт Райнеру Мариа Рильке на книге «Жизнь Марии» Рильке в переводе Маккавейского (1914)

Впервые о Владимире Николаевиче Маккавейском (1891–1920) я написал более двадцати лет назад в книге «Неизвестные поэты», когда его имя было известно лишь немногим библиофилам и любителям стихов. За прошедшие годы ситуация несколько изменилась. Знаток русского авангарда А. Е. Парнис опубликовал с примечаниями М. Л. Гаспарова причудливую поэму Маккавейского «Пандемониум Иеронима Нуля (Метафизическое обозрение)», написанную онегинской строфой[40]. «Избранные сочинения» его изданы в родном Киеве в 2000 г. отдельной книгой под редакцией В. В. Кравеца и С. Н. Руссовой тиражом в 300 экземпляров, с приложением замысловатых «исследований», но неудачной в полиграфическом отношении. Известный библиофил А. Ф. Марков посвятил Маккавейскому очерк, отнеся сборник его стихов «Стилос Александрии» (1918) к числу лучших находок своей коллекции[41]. Эстеты стали бравировать знанием его стихов – возможно, мы еще увидим моду на них.

Сын профессора Киевской духовной академии, Владимир Маккавейский был одной из самых красочных фигур литературного Киева в годы Первой мировой войны и революции. Эрудит и дэнди, изысканно одетый и внешне похожий на Бодлера, шутник и философ, он писал и переводил стихи, рисовал, владел искусством изысканной беседы, умея поражать и производить впечатление. Он сочинял сонеты-акростихи матери, брату, друзьям-поэтам Владимиру Эльснеру и Бенедикту Лившицу и даже Стефану Малларме. Щеголял экзотическими рифмами и трудными размерами, переводил Райнера Марию Рильке на русский, Блока и Вячеслава Иванова на французский, – но всё это оставалось как будто игрой, озорством, позой, хотя за позой проглядывало кое-что серьезное.

Может быть, из-за этой тяги к озорству Маккавейского нередко называли «дилетантом». Не понимаю, что означает это слово применительно к нему – он считал литературу своим призванием и стихом владел профессионально, не отличаясь от собратьев по перу, которых «дилетантами» не называют. Точнее, отличался – в лучшую сторону. «Редко можно было встретить, – вспоминал приятель его юности, поэт и критик Юрий Терапиано, – человека столь разносторонне одаренного. <…> На филологическом факультете он считался самым блестящим студентом, будущей знаменитостью. Его работа “Тип сверхчеловека в мировой литературе” была награждена золотой медалью. Он в совершенстве владел четырьмя языками и столь же хорошо знал греческий и латинский. Эрудиция Маккавейского была огромна; он был прекрасным графиком. Поступив после окончания университета в артиллерийское училище (началась