Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков

Хочу любовью отвечать!»

И по мосту они спустились

На остров, первою четой…

Тогда и люди зародились,

И песня с вечною мечтой…

Поэтическими достоинствами стихотворение не отличается: еще К. Р. в предисловии к сборнику своего протеже отметил «бедность рифм, прозаические обороты, недостаточную образность, повторения, какую-то, если хотите, наивность»[18]. Меня удивило другое – знание мифо-исторической хроники «Записи о деяниях древности» (Кодзики; 712 г.), а именно глав 3–5 первого свитка. Русских переводов памятника тогда не существовало (первый полный перевод увидел свет лишь в 1994 г.), да и сама японская мифология интересовала, за пределами узкого круга востоковедов, лишь немногих эрудитов вроде Велимира Хлебникова, в произведениях которого упоминаются Идзанаги и Идзанами (такова принятая транскрипция этих имен). Мода на «жапонизм», вылившаяся в сочинение оригинальных танка и хайку, в русской поэзии того времени была, но переложения японских мифов в ней не встречаются.

Котомкин много писал на темы русской и славянской истории, но при чем здесь Япония? Я показывал его стихи специалистам-филологам и в Токио, и в Москве с Петербургом, но никто на мой вопрос не ответил, поскольку о жизни поэта все знали не больше, чем я, – по статье в словаре «Русские писатели. 1800–1917». Оставалось предположить, что автор воспользовался каким-то популярным – возможно, случайно попавшим на глаза – пересказом «Кодзики», заменив наивный физиологизм оригинала на интонацию романса, которой нет и не могло быть в древнем памятнике. Это казалось единственным объяснением, поскольку поэт в Японии не бывал. Во всяком случае, сведений об этом не находилось.

Отсутствие сведений не означает, что события не было. Разгадка нашлась в первой биографии поэта, написанной проф. Сергеем Стариковым[19]. Из нее я узнал, что в апреле 1920 г. атаман Григорий Семенов отправил служившего под его началом подполковника Котомкина из Владивостока в Крым, к барону Петру Врангелю с посланием о признании того главой всех антибольшевистских сил и подчинении ему. Добраться в Крым можно было только кружным морским путем. В мае 1920 г. Котомкин с женой Ниной Петровной Шкляевой отплыл из Владивостока в порт Цуруга на побережье Японского моря (префектура Фукуи) и… лишь осенью продолжил путешествие через два океана и Суэцкий канал, добравшись до Феодосии 2 ноября, за неделю до начала наступления «красных» (Стариков. С. 114). По рассказу Нины Петровны, который мне сообщил внучатый племянник поэта Олег Дедов, гонец так и не смог вручить пакет Врангелю и вскоре сам эвакуировался из Крыма.

Котомкин провел в Японии несколько месяцев, о чем историки российско-японских отношений до сих пор не ведали. Что он делал, где и на что жил, где бывал, с кем встречался? Ведь он приехал не как простой турист, а как представитель дружественного «режима» с официальной миссией и должен был контактировать с местными властями, а также неминуемо стать объектом полицейской слежки. По словам биографа, его герою «в Цуруге пришлось задержаться на три месяца в ожидании парохода в Европу» (Стариков. С. 113). Почему он не отправился в другой порт – в Кобэ, Иокогама или Нагасаки, где не пришлось бы ждать так долго? Неужели безвылазно сидел в провинциальном городке и никуда не ездил? Благодатное поле для дальнейших исследований!

Теперь понятно, откуда Котомкин знал содержание древней хроники – любознательный поэт интересовался японской стариной и имел возможность хотя бы в общих чертах изучить ее. Навеянные личными впечатлениями стихи о Японии есть и в его последнем прижизненном сборнике «За Россию» (Париж, 1927), но я его никогда не видел и только у Старикова прочитал взятые оттуда строки:

Светлокудрые зарницы

Ткут из радуги узоры…

К встрече солнца и денницы

Одевают в пурпур горы…

Дремлет Ниппон в ласках утра,

Им царица зорь владеет —

Вся в венце из перламутра —

На щеках румянец рдеет…

Видимо, речь идет о богине Аматэрасу-омиками.

Опуская подробности дальнейшей жизни поэта, перейдем к библиофильскому сюжету нашей истории. В мае или июне 1926 г. Котомкин с семьей перебрался из Чехословакии, где он поселился после эвакуации из Крыма, в Париж. Там он участвовал в монархическом движении на стороне великого князя Николая Николаевича, выступал на Российском Зарубежном съезде, писал и печатался, но главным источником средств к существованию стали выступления в качестве гусляра.

Не с мечом, с гуслярным звоном

Вышел я за Правду в бой…

Взговорят мои звончаты

Струны гуслей золотых,

Побросав мечи и латы,

Прочь бегут враги от них…

В стане вражеском смятенье —

Чуют светлый луч Добра, —

Знать не по сердцу им пенье

Удалого гусляра!

«Игра на гуслях была не просто желанием исполнять. Как свидетельствовал сам Александр Ефимович, способности играть на гуслях и перелагать на гусельную игру свои стихи-песни шли из далекого детства. <…> Музыкальные способности и поэтический талант рождали у Александра редкое гуслярско-песенное мастерство. Он выступал и в Чехословакии, но именно в Париже, можно сказать, это увлечение превратилось в профессиональное мастерство. Он играл, пел и пританцовывал. <…> Котомкин пел не только среди друзей и близких, он начал выступать в качестве певца-гусляра, гусляра-складателя в разных городах среди русских эмигрантов. Всюду его встречали восторженно. Он был с концертами в Бельгии, Голландии и в других странах. И везде – шумный успех. В эмиграции Котомкин познакомился с княгиней Марией Петровной Голицыной, которая помогла ему приобрести концертные гусли, заказанные у итальянского музыкального мастера. <…> Котомкин много раз пел в Институте фонетики в Сорбонне, где отдельные его песни были записаны на пленку» (Стариков. С. 145, 147).

Биографическая справка в немецком издании его книги «Из старой Святой Руси» сообщает, что вторые гусли Котомкину изготовил Юлиус Генрих Циммерман в Лейпциге, третьи – Герман Мёк из Целле, и упоминает его выступления в университетах Берлина, Гамбурга, Страсбурга и Кёнигсберга и записи на радио Кёнигсберга, Гамбурга и Фленсбурга[20]. Два последних города уже из послевоенной жизни гусляра-складателя, когда среди слушателей часто бывала княжна императорской крови Вера Константиновна, младшая дочь К. Р.

«Осанистый, красивый старик, с седой бородой, в белой вышитой косоворотке склонился над гуслями, перебрал струны и запел негромким голосом, – вспоминала переводчик и журналист Елена Эмерик-Боцарис (де Ботзарис) в некрологе поэта, помещенном в парижской «Русской мысли». – Встрепенулось сердце, подкатился комок к горлу и встали видения седой старины»[21]. Одно из парижских выступлений Котомкина в апреле 1932 г. – вместе со сказительницей Юлией Александровной Кутыриной