Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

была ли эта процедура законной? Конечно нет. Все в этой истории «тяжко согрешили», – вынесли свой вердикт парижские ученые. Прежде всего, из‑за неуважения к человеческим останкам52. Что ж, похоже на отписку, надо сказать. А ведь истинная проблема была в том, что подобные манипуляции с трупами в действительности могли превратиться в ритуалы скрепления договора с дьяволом. Осознанного договора53. Вот чего следовало опасаться, вот чего нужно было избегать.

Вопрос казался очень деликатным с юридической точки зрения: по закону человеческие останки нельзя было выкапывать, издеваться над ними и сжигать как ни в чем не бывало. И Фромбальд – не важно, знал ли он о мнении парижских мудрецов на этот счет или нет, – однозначно понимал, что не может позволить местным жителям творить то, что они хотят, без прямого на то разрешения властей. Именно поэтому он вел себя в том аду как Данте без Вергилия. И, почувствовав себя в конце концов маленьким и ничтожным пред лицом хаоса, он жалостливо испрашивал подтверждения правильности своих действий: «Я сообщаю о том достойнейшей администрации, покорно и смиренно прося вас, – здесь он будто склоняется в глубоком поклоне, едва ли не касаясь губами земли, – в случае, если вы сочтете сии действия ошибкой, возложить ответственность за содеянное не на меня, а на обезумевшую от страха толпу»54. Безупречное наблюдение человека, познавшего «психологию толпы» задолго до исследований Гюстава Лебона.

Кто-то перехватил это послание. И пока земля, будто волшебная бездна, продолжала извергать неразложившихся мертвецов, письмо Фромбальда, как и отчет Флюкингера, составленный семью годами позже, дождалось публикации. Статья с его сообщением вышла в 1725 году в периодическом издании Wienerisches Diarium55. Впоследствии заметка Фромбальда была более или менее точно воспроизведена и в других изданиях, а также в важном труде вышеупомянутого Михаэля Ранфта. Логично спросить: почему же эта публикация не вызвала такого же отклика, как доклад Флюкингера в 1732 году, благодаря которому и на Фромбальда обратили запоздалое внимание? Почему, в отличие от текста, приподнявшего завесу драмы в Медведже, более раннее письмо с подобной же информацией не разошлось мгновенно по высшим политическим кругам Европы?56

Чего не хватало Петару, что было у Арнольда? Остается, конечно, только догадываться. Возможно, дело не получило огласки, потому что у Кисильева, в отличие от Медведжи, не было столь нетерпеливого представителя руководства, который с донесением в кармане объезжал инстанции, чтобы сообщить о случившемся. Возможно. Тем не менее историки склонны искать в событиях прошлого неизбежную причинность. Поэтому нельзя исключать, что эпизод с Кисильево в какой-то момент также сыграл определенную роль, что, попросту говоря, он способствовал возникновению любопытства, которое достигло пика при появлении новости о Медведже, когда голос Glaneur Historique сделался настолько сильным, что его услышали даже по ту сторону Ла-Манша57.

Стоит отметить, что в тот исторический период военные считались своеобразными знаменосцами чести и потому документы с их подписями обладали особым весом. Оба рапорта были подписаны по закону достойнейшими лицами: одна подпись значится под событиями в Кисильеве и целых шесть (в печатной версии) – в рапорте о Медведже. В основном это были военные врачи. И здесь можно лишь согласиться с Бенедиктом Карпцовом, основателем немецкой юридической науки, который утверждал, что «в таких делах медику должно быть оказано столько же доверия, сколько было бы оказано десяти или двадцати свидетелям, не имеющим отношения к медицине»58. И разве могли бы эти столь уважаемые люди лгать, выдавая одно за другое?59 Факты, безусловно, казались неправдоподобными, но все же авторитет свидетелей и судебные процедуры, сопровождавшие эти факты, оказывались сильнее любых сомнений.

«Слава Богу, мы не легковерны, – мог бы сказать тот, кого бы обвинили в раздувании слухов, – и мы признаем, что, как бы наука ни была сильна, в этом деле она ничего не смогла ни доказать, ни опровергнуть. И мы не можем просто так закрыть глаза на факт, который был законно засвидетельствован авторитетными людьми как истинный»60. В этом смысле интересен вывод историка литературы Ника Грума, согласно которому «вампиры появились, когда разум Просвещения встретился с восточноевропейским фольклором. С помощью эмпирических рассуждений рационалисты попытались осмыслить неведомое прежде явление и, посчитав его заслуживающим доверия, сделали его реальностью»61. Если о монстре не говорить и – главное – не писать о нем, образ его постепенно будет терять очертания, пока совсем не исчезнет из вида.

Те, кто создавал статьи для периодических изданий, неизменно вносили свой вклад в миф о вампире. Однако среди интеллектуалов далеко не все принимали на веру эти истории. Особенно во Франции. Там понимали, что это вампирское дело бросает вызов всему методу познания. А приспосабливать свои ментальные схемы к новым событиям, тем более весьма сомнительным, было бы попросту глупо. Вместо этого следовало переосмыслить сам концепт «знание». Что и стало одной из целей XVIII века. Юм был среди первых, кто поднял вопрос о роли свидетельств в признании истинными явлений, заведомо неподвластных силам природы. Люди острого ума, конечно, понимали: проблема не в вампирах, а в слухах о них62. Если в качестве истины преподносится то, чего не может быть, не должны ли мы поставить под сомнение наши традиционные критерии проверки достоверности информации? Как, кстати, совсем недавно мы и поступили, когда в результате цифровой революции появились первые серьезные так называемые fake news. В этом смысле «слух о вампирах» стал своего рода предтечей.

В таком многогранном и в какой-то степени уже мультикультурном мире, каким он был в XVIII столетии, критерии достоверности не выдерживали проверку на прочность. Отсюда и возникала необходимость переформулировать способы познания. «Если и есть на свете поистине засвидетельствованная история, – отмечал Жан-Жак Руссо, – так это история вампиров. Все в полной сохранности: протоколы, свидетельства знатных особ, хирургов, священников, чиновников. Юридически оформленные факты. Но, несмотря на все это, кто верит в вампиров? И неужели нас всех осудят за то, что мы в них не верим?»63 Нет, не осудят. Но и времени на покаяние у нас, возможно, не будет.

Заразный, как чума

Петар не встретил на смертном пути нужных рассказчиков, а вот Арнольд встретил – и добился успеха. Но все же не стоит недооценивать и другие элементы, которые усиливали устрашающую достоверность рапорта Флюкингера. Это был официальный отчет – visum et repertum («при осмотре установлено»), как его называли по судебному обычаю. Весьма сложный для своего времени текст, в котором, помимо прочего, сообщалось о вскрытии за вскрытием и состоянии более чем десятка трупов. С докладом Фромбальда было иначе: по большей части его текст воспринимали как робкий крик души служащего, столкнувшегося с драматичной ситуацией, которая на самом деле была скорее театрально-эпатажной, чем по-настоящему тревожной. Можно было в его эмоциональном отчете заподозрить даже интонации человека с завышенной самооценкой, поскольку Фромбальд, не будучи врачом, рассуждал об отсутствии разложения. И если уж говорить прямо, на страницах его доклада речь идет о Петере Плого-что-то-там с отвалившимся носом – о каком-то странном покойнике, поднятом из-под земли в неведомой глуши, где люди вполне могли сохранять странные и бессмысленные обряды. И даже сам добрый Господь, занятый покровительством западному христианству, не прочь был бы переложить часть ответственности за эти глухие земли на дьявола или стихию природы, позволив им вольничать и подшучивать над местными.

Вот чего не хватает Фромбальду, так это уверенности и напористости. А более всего – красноречия, способного донести мысль о смертельной заразности этого явления, о том, что любой, на кого нападет вампир, будет страдать от