Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

кто куда. Это привело магистрат в ярость: они не могли взять в толк, как один какой-то мертвец сумел обхитрить девятерых взрослых живых мужчин и заставил их спасаться бегством, как жалких кроликов. Тогда все те же сотрудники магистрата велели мужчинам взять себя в руки, и все вместе они отправились на кладбище – пронзить труп колом из ветки боярышника. Но всякий раз, как только храбрецы вонзали кол, он выходил из живота покойника, оставляя того целым и невредимым. Тогда один из представителей магистрата, который в то же время отвечал, так сказать, и за духовную сторону, поднял распятие прямо перед лицом мертвеца и закричал: «Смотри, стригон! (Так в Истрии часто называли восставших покойников.) Это Иисус Христос! Он умер за нас, избавив от адского пламени! А ты, стригон, не можешь обрести мир и покой!» Господин с крестом обращался к Джуре, словно экзорцист post mortem или тот, кто наверняка знает, как общаться с мертвыми. Из глаз покойного хлынули слезы. А поскольку пронзить его тело колом так и не удалось, житель Мехренфельса, которого звали Миколо Ньена, попытался лишить Джуре головы с помощью мотыги, оставаясь, однако же, на безопасном расстоянии. Но делал он это так робко и нерешительно, что его напарник – более бесстрашный – Степан Милашич – прыгнул в могилу и отрубил голову Джуре раз и навсегда. В тот миг мертвец закричал и стал корчиться, будто живой, но, залив могилу кровью, наконец утих. Мужчины же засыпали гроб землей и разошлись по домам. С тех пор ни вдова Джуре, ни горожане больше не подвергались преследованиям5.

Возникает вопрос: был ли Джуре вампиром? По мнению самых известных исследователей истории вампиризма, и да и нет. С этим не поспоришь, потому что в посмертных воплях Джуре, безусловно, мог соперничать с самим Арнольдом Паоле – однако в сравнении с последним, да и со многими его коллегами из классической эпохи, начавшейся как раз с событий в Медведже, по своей сути он все же кажется более примитивным. В данном случае представляется важным обратить внимание на то, как его называли – стригон (štrigun). Это фонетически вариативный термин, который использовался для обозначения подобных персонажей в Словении, Словакии, Польше, Украине6. И еще в Румынии, где стригоны и вовсе чувствовали себя как хозяева. Но к этому мы вернемся позже. В любом случае разное их обозначение указывает на то, что Джуре принадлежит к другой лингвомифологической области, отличной от арнольдовской, хотя и смежной с ней.

Для краткости и из любви к обобщениям, стригонов, или стригоев, нередко (также несколько раз и в этом издании) называют вампирами, подразумевая под этим словом всех возвращенцев с того света. Впрочем, чаще всего речь, конечно, о Центральной и Восточной Европе. Но poetry is what gets lost in translation, «поэзия – то, что теряется в переводе», – предупреждал Роберт Фрост. И чтобы хоть как-то прикоснуться к «поэзии» этих персонажей, следует помнить, что на той широкой дуге, протянувшейся от Германии до Греции и получившей название «пояс европейских вампиров», каждый из них окружен местными верованиями, у каждого – свое, локальное имя и характерные черты7. Однако же и эти черты, будто мало им различий, с течением времени менялись, причем порой причудливым образом.

Карта 1. Европейский пояс вампиров в Новое время. Составлено по: Bohn T. M. Der Vampir. Ein europäischer Mythos. Köln; Weimar; Wien: Böhlau, 2016

И потому, без разбора употребляя слово «вампир» по отношению к тем или иным мифическим существам, мы можем либо попасть точно в цель, либо оказаться весьма далеки от истины. Особенно если речь идет о периоде, который предшествовал распространению этого термина в Европе в 1830‑х годах, когда, желая понять, что же там на самом деле происходило на соседних восточных границах, заинтересованные лица вновь обратили пристальное внимание на Медведжу, где местные жители как раз таки называли возвращенцев с того света вампирами8. И вот в 1830‑х годах всех этих разных персонажей, которые после смерти имели наглость вернуться в мир живых самым противоестественным и не поддающимся рациональному объяснению образом, объединили одним словом: «вампир».

Так он и стал своеобразным «мертвым дикарем». Новая лексема послужила ядром для кристаллизации разнородных образов, теперь уже рассмотренных сквозь призму эпохи Просвещения. Таким образом, именно это слово создало идею о вампире в пространстве Западной Европы. Однако же в исконных местах обитания проклятых существ их по-прежнему называли на свой лад – так, как местным жителям было привычнее и понятнее. Порой от деревни к деревне, от местности к местности кровопийцы настолько отличались друг от друга, что даже и возвращались в мир живых – каждый по-своему, и, конечно, расправлялись с ними по-разному – в зависимости от того, где эта нечисть обитала.

И неважно, был ли Джуре Грандо настоящим вампиром или его дальним родственником, дело, в котором он оказался замешан, осталось, можно сказать, почти незамеченным, в отличие от истории Арнольда Паоле, случившейся полвека спустя. Джуре попал под каток тяжелой политической ситуации последних десятилетий XVII века: то было время изматывающего военного противостояния Габсбургов и Бурбонов, а также знаковая Венская битва 1683 года со второй осадой австрийской столицы османами9. В воздухе витало предчувствие катастрофы. Можно сказать, что тучи над австрийской столицей в конце XVII века казались чернее, чем в тридцатых годах следующего столетия, когда Габсбургская монархия, хотя и находилась на краю пропасти, все-таки прославилась своими – будем честны, эфемерными – завоеваниями на востоке.

Стоит признать, Джуре никогда бы не довелось стать звездой на европейской сцене ужасов. И, скорее всего, не без причины. Когда он вдруг решил ожить, не были еще столь популярны и распространены те занимательные журналы и газеты, которые полвека спустя устроили бы вокруг него пляски с бубнами. Однако терпение не всегда вознаграждается, и, если бы эта история стала ждать расцвета печатных изданий, она бы так и не успела побыть новостью, потеряв всякую актуальность. Также в случае с Джуре важно отметить, что происшествия с его участием не были подкреплены ни протоколами, ни другими юридическими бумагами. И потому рассказы о нем могли казаться просто деревенскими сплетнями, к тому же возникшими спустя годы после предполагаемых событий. Но прежде всего, как и в случае с Петаром Благоевичем, в истории Джуре не было и намека на социальные обстоятельства, на тревогу местных жителей и властей, и потому этот неприкаянный Джуре – существо с неясным по сути статусом – навевал мысли о других подобных призраках, прошедших до него длинной чередой. И непосредственно в момент своего явления родственникам и знакомым он не воспринимался как нечто по-настоящему новое и опасное. А спустя время… Мало ли что можно придумать через пятьдесят лет!

В отличие от Арнольда Джуре был «скромным» призраком. Беспокойный, как заядлый выпивоха, он был из той породы духов, что с незапамятных времен курсировали между кладбищем и домом. Он преследовал и даже убивал своих знакомых и соседей, но не заражал их вампирским вирусом, от которого больной сам становится возвращенцем. Словом, от него не исходила опасность инфекции. И после его злодеяний число оживших покойников в городе не увеличивалось. Его случай был единичным, и потому, как только ему отрубили голову, история закончилась. Способ обезвредить тревожного духа был найден. Это и успокаивало, и обнадеживало.

Кровопийцы XVIII века, напротив, с самого начала воспринимались как нечто новое. Возможно, еще и из‑за странного слова – «вампир», которое до того не было известно в Западной Европе. Упоминания в нескольких незначительных текстах – не в счет. Это на самом деле важно. За таинственным сочетанием букв скрывались неведомые беспокойные мертвецы, каждый из которых желал вернуться в мир живых когда ему вздумается.