Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Первыми жертвами нового «гегемона» пали, как и следовало ожидать, вчерашние «красные» бесы, составившие ядро неприми­римой оппозиции режиму. Эти, впрочем, не задержались на ступени национал-либерализма, сходу скатившись к «бешеной» пропаганде реванша (что и отрезало их от большинства культурной элиты). Ей-то предстояло спуститься по лестнице Соловьева, как он и предсказы­вал, ступень за ступенью — начиная с «национального самодоволь­ства». Лишь когда сама эта элита усомнилась в основах собственно­го европеизма, лишь когда зазвучали из её недр «национально-ориентированные» речи, словно бы списанные с тех, против которых восстал в 1880-е Соловьев, зазвучали причем и снизу и сверху, опас­ность нового — и тотального — заражения страны сверхдержавным реваншем стала очевидной.

Вот тесты, если угодно. Послушайте, против каких деклараций возражал в своё время мой наставник: «Русскому народу вверены словеса Божии. Он носитель и хранитель истинного христианства. У него вера истинная, у него сама истина...». Или другая: «вернопод­данническая присяга есть единственная гарантия общественных прав, а внимание высших государственных сфер к голосу правовер­ных публицистов есть настоящая свобода печати... всё остальное — мираж на болоте». Или третья: «в глазах человека здравомысляще­го и рассудительного не может быть личной свободы, а только свобо­да национальная». Достаточно? Удивительно ли, что, читая всё это, Соловьев воскликнул в сердцах: «Нелепо было бы верить в оконча­тельную победу темных сил в человечестве, но ближайшее будущее готовит нам такие испытания, каких еще не знала история»? И двух десятилетий не прошло, как начало оправдываться это страшное пророчество.

А теперь приглядитесь к тому шквалу псевдоакадемической лите­ратуры, который обрушился после развала СССР на голову россий­ского читателя, и сравните её содержание с примерами, которые цитировал Соловьев. Найдете ли разницу?

Чтобы читателю не утонуть в каталогах, сошлюсь лишь на не­сколько образцов. Таких, скажем, как «Истина Великой России» Ф.Я. Шипунова или «Русская цивилизация» О.А. Платонова, или «Возрождение Русской идеи» Е.С. Троицкого, или «Русская идея и её творцы» А.В. Гулыги, или «Русская идея и армия» В. И. Гидиринского, или «Черносотенцы и революция» В.В. Кожинова, или «Российская цивилизация» В. В. Ильина и А.С. Панарина, или «Россия и русские в мировой политике» Н. А. Нарочницкой, или «История человечества, т. VIII. Россия» под ред. А.Н. Сахарова, или, наконец, «Время быть русским!» А. Севастьянова. А ведь многие из этих авторов профессора, молодежь учат. Чему? Но разве названия их книг не говорят сами за себя?

20

Что ж, о том, как дурно понимаем мы патриотизм, знал ведь еще Антон Павлович Чехов. Потому и вынес я его слова в эпиграф ввод­ной главы. Самые выдающиеся примеры противостояния мутному школярскому потоку националистов, величающих себя патриотами, продемонстрировали нам Петр Яковлевич Чаадаев, Александр Иванович Герцен, Владимир Сергеевич Соловьев. Но обратил ли кто-нибудь внимание на то странное обстоятельство, что ни один из этих людей не был историком? А если обратил, то попытался ли при­влечь внимание своих собратьев по цеху к тому, что это означает?

С моей точки зрения, означает это вот что. Цех историков, т. е. экспертов, чья профессиональная обязанность объяснить соотече­ственникам, что будущее страны принадлежит в конечном счете тем, кто овладел её прошлым, в долгу перед своей страной. Наблюдая на протяжении почти двух столетий за драмой патриотизма в России или, иначе говоря, за откровенной подменой любви к отечеству тем, что Соловьев назвал «национальным эгоизмом», мало кто из них, исчезающе мало обличил эту мистификацию.

Из поколения в поколение магическое слово «патриотизм» наполнялось противоположным, зловещим содержанием, переши­бая таким образом хребет истине — и стране. Зачем далеко ходить? Где и в наши дни ясная и артикулированная европейская альтернати­ва русскому национализму? Где солидарный протест против тех, кто и по сию пору считает декабристов цареубийцами, Чаадаева космопо­литом, Герцена ренегатом, а Соловьева — проповедником какого-нибудь «сверхимперского проекта» всемирной теократии или на худой конец «вселенской гармонии а 1а Достоевский»?

Кто сегодня повторяет вслед за Чаадаевым: «Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны отечеству истиной»? И тем более вслед за Герценом: «Мы не рабы нашей любви к родине, как не рабы ни в чем. Свободный человек не может признать такой зависимости от своей родины, которая заста­вила бы его участвовать в деле, противном его совести»? Повторяют, скорее, вслед за каким-нибудь Подберезкиным, «Россия не может идти ни по одному из путей, приемлемых для других цивилизаций и народов»...

Нет, я не хочу сказать, что будущее страны зависит только от исто­риков. Говорю я лишь о том, что от них оно зависит тоже.

21

Не могу не сказать под занавес, что как раз у историков, причем не только у российских, но и зарубежных, и вызвало протест про­стое, я бы даже сказал очевидное, утверждение, которое легло в основу заключительной книги трилогии (читатель, я уверен, помнит это утверждение: именно имперский национализм толкнул Россию в роковую для неё мировую войну, без которой у «красных бесов» не было ни малейшего шанса овладеть страной в 1917-м). Сошлюсь здесь лишь на коллег из Польши. Просто потому, что упрек в этом слу­чае пришел с совершенно неожиданной стороны. Анджей де Лазари, например, пишет: «Янов допускает характерную ошибку историософа, полагающего, что он открыл законы, управляющие историей, и обнаружил заговоры, влияющие на её ход. Он не описывает истори­ческие факты, а подчиняет их собственной теории».

Как видев даже в этой вводной главе читатель, всё на самом деле происходило с точностью до наоборот: «исторические факты» были перед моими глазами (так же, как перед глазами коллег, в том числе польских) на протяжении десятилетий, и «описаны» они были много­кратно. А вот до «теории», т. е. до их объяснения, додумался я (да и то с помощью Соловьева) много лет спустя. И лишь додумавшись, отва­жился проверить свою гипотезу этими самыми «историческими фак­тами». Что же мне еще оставалось делать, если факты её подтверди­ли? Так при чем здесь, спрашивается, «историософия»? И тем более «законы, управляющие историей», не говоря уже о «заговорах», на открытие которых я никогда не покушался?

Речь ведь всего лишь об объяснении вполне конкретного факта, а именно вступления России в ненужную ей войну, погубившую трех­сотлетнюю империю Романовых. Конструктивный спор возможен был бы тут лишь в одном случае: если бы пан де Лазари предложил другое объяснение этого факта. Но ничего подобного он ведь не предлагает...

Интереснее, однако, становится дело, когда вступился за меня другой польский историк Гжегож Пшебинда. Защищает он меня, впрочем, тоже очень своеобразно. «Не было на русской почве после смерти Плеханова, — пишет он, — ни одного