Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

ту пору выглядеть только так: на первый план выдвигалось московитское православие, истолкованное как отдельная от общепри­нятого христианства вера со своим собственным, говоря известными уже нам словами В. О. Ключевского, «русским Богом, никому более не принадлежащим и неведомым», — и основанная на нем альтерна­тивная европейской цивилизация. В двух словах, Русская идея.

И напрасно станет, как мы скоро увидим, недоумевать Герцен, каким образом его европейски образованные сверстники, славяно­филы, «отрекаясь от собственного разума и познания... дошли до восхищения узкими формами московского государства», иначе говоря, фундаменталистской Московии. Просто ничего, кроме этого, не в состоянии было для постдекабристской молодежи заполнить идейный вакуум такой глубины и безнадежности.

«Явилась новая школа, — комментировал этот ответ в „Апологии сумасшедшего" Чаадаев, — не хотят больше Запада, хотят обратно в пустыню... У нас совершается настоящий переворот в национальной мысли, страстная реакция против просвещения, против идей Запада... Кто серьёзно любит свою родину, того не может не огорчать глубоко это отступничество наших наиболее передовых умов от всего, чему мы обязаны нашей славой, нашим величием».

Но зря пытался «человек европейской цивилизации» объяснить националистическим отступникам, что «есть разные способы любить отечество». Например, — говорил он, — «самоед, любящий свои род­ные снега, которые сделали его подслеповатым, дымную юрту, где он проводит, скорчившись, половину своей жизни, и прогорклый оле­ний жир, заражающий его воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждения­ми и высокой цивилизацией своего славного острова». «И потому, — продолжал Чаадаев, — было бы прискорбно для нас, если б нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер само­едов. Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но еще прекраснее — любовь к истине».

Зря старался Чаадаев. Было поздно. «Переворот в националь­ной мысли» уже совершился, отступничество от Европы произошло. И теперь, я думаю, нам понятно, почему нашлись в постдекабристском поколении не один, а два националистических кандидата на заполнение идейного вакуума. Одним была новая идеология само­державия, другим — реакция значительной части образованной молодежи. Две Русские идеи конкурировали за власть над оцепенев­шими умами современников. Обе, конечно, говорили одно и то же: Россия не Европа. Но во всем остальном разнились они поначалу очень сильно.

Первая была казенного чекана. Ее проповедовали министры, как Сергей Уваров, и профессора, как Степан Шевырев; журналы на содержании III Отделения, как «Северная пчела» Фаддея Булгарина, и авторы популярных исторических романов, как Михаил Загоскин. Грандиозные «патриотические» драмы третьестепенного поэта Нестора Кукольника, такие как «Рука всевышнего отечество спасла», собирали аншлаги. С подачи известного литературоведа А. Н. Пыпина вошел, как мы помним, этот «государственный патриотизм» в исто­рию под именем Официальной Народности.

Его соперница, известная под именем славянофильства, ника­кой поддержкой правительства не пользовалась. Она вызревала в недрах самого общества, была тем ответом на безнадежное чаадаевское memento mori, в котором отчаянно нуждалось постдекабрист­ское поколение образованной молодежи. Государственный патрио­тизм она откровенно презирала.

Центральный парадокс

Да и то сказать, разница между ним и национал-либеральным славянофильством была и впрямь огромной. В пер­вом случае имели мы дело с национализмом «бешеным», во втором — с умеренным, мягким, интеллигентным, в котором явствен­но еще звучали критические и либеральные мотивы декабризма. Если Официальная Народность начинала прямо с «национального самообожания», то национал-либералы удовлетворялись «самодо­вольством». Еще важнее было то, что первая, как и подобает идеоло­гии государственной, делала ударение на внешней политике, а у сла­вянофилов никакой еще внешней политики в ту пору не было.

Короче, две Русские идеи, возникшие в духовном вакууме, отличались друг от друга резко, как только может живая мысль отли­чаться от казенного канцелярского монолога. Можно сказать, что славянофильство помогло русской культуре выжить в условиях, когда, как записывал в дневнике либеральный цензор А.В. Никитен­ко (27 апреля 1843 г.), «гнусно, холодно в природе, но чуть ли не еще гнуснее среди этой нравственной пустыни, которая называется современным обществом». Помогло уже тем, что оказалось, по сути, единственной публичной альтернативой удушающему госу­дарственному патриотизму. Мы еще увидим как.

Сейчас заметим лишь, что перед нами парадокс — для этой книги центральный. Подумайте, как в самом деле могло случиться, что оппозиционная идеология, национал-либерализм, словно пламень ото льда отличавшаяся от официальной, двинулась вдруг после Крымской войны ей навстречу — да так безоглядно, что в конечном счете с нею слилась? И в момент, когда славянофильство обрело, наконец, свою внешнюю политику, оказалась она именно политикой государственного патриотизма?

Современные историки, изучающие националистические идео­логии, обычно обращают внимание на разницу между ними — мягкие отличают от жестких, либеральные от «бешеных», безобидные, гра­ничащие с нормальным патриотическим чувством, от человеконена­вистнических. Все эти идеологии, полагают историки, как бы сосуще­ствуют параллельно друг другу, образуя некий националистический диапазон (или на ученом языке «дискурс»). И каждая требует инди­видуального, так сказать, подхода. Славянофильство, допустим, сле­дует изучать само по себе, государственный патриотизм сам по себе, а черносотенство и расизм сами по себе. И ни в коем случае не доз­волено подверстывать одну идеологию к другой. В просторечии — мазать их одной краской.

Этот преобладающий сегодня «дискурсный» подход имеет свои достоинства. Вот и я ведь очень старательно подчеркнул, как глубоко отличалось первоначальное, классическое славянофильство от николаевского государственного патриотизма. Достаточно сказать, что оно, подобно декабризму, считало крепостное право позором русской жизни, тогда как Официальная Народность его оправдывала и даже пыталась увековечить. Проблема, следовательно, лишь в том, что «дискурсный» подход никак не объясняет наш центральный парадокс, т. е. эволюцию славянофильства, его постепенную транс­формацию из национал-либеральной идеологии в государственный патриотизм, а затем и в черносотенство.

Короче говоря, «дискурсный» подход хорош, когда его предмет, националистическая идеология, изучается в состоянии статичном, динамику её — и тем более деградацию — он не объясняет. Не объ­ясняет и узурпацию ею самого представления о патриотизме, той подмены его национализмом, в которой, собственно, и состоит драма патриотизма в России. Между тем именно над этим парадок­сом как раз и ломали себе голову такие серьезные и современные ему наблюдатели, как Герцен или Соловьев.

Объяснение Герцена

Впервые Александр Иванович попытался объ­яснить его еще в 1851 году в статье «Московский панславизм и рус­ский европеизм». Вот как он это делал: «Славянофилы с ожесточени­ем напали на весь петербургский период [русской истории], на всё, что сделал Петр Великий и, наконец, на всё, что было европеизирова­но, цивилизовано. Можно понять и оправдать это увлечение как про­явление оппозиции, но, к несчастью, эта оппозиция зашла слишком далеко и увидела себя тогда странным образом рядом с правитель­ством против собственных стремлений к свободе».

Но как