Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Репутация В. С. Соловьева

Россия, как мы знаем, ему не поверила, закон его не приняла. Отчасти, наверное, потому, что слишком уж странно — и страшно — он звучал. Не последнюю роль, однако, сыгра­ла в этом его репутация.

Соловьев, как я его понимаю, относился к той редкой породе русской интеллигенции, которая, словно высеченная из гранита, не гнется, че адаптируется к обстоятельствам, но, поверив в свою истину, отстаивает её до конца. В этом смысле он совершенно не походил ни на своего отца, ни на того же Тютчева при всех различиях между ними, ни на большинство окружавших его людей. Все они были секу­лярными агностиками, а он — глубоко и искренне верующим. Религиозное чувство было напряжено в нем, как струна.

Если искать аналог Соловьеву в истории русской интеллигенции, то, как ни странно, скорее всего это, мне кажется, Белинский. Тот тоже был рыцарем, тоже верил в свою истину напряженно и безза­ветно, и тоже был убежден, что, окажись она неверной, единствен­ной ей альтернативой был бы конец света. Во всяком случае для России.

Разница, конечно, бросается в глаза: Белинский был атеистом. Согласитесь, в его время и это было бесстрашным убеждением. Но общее, помимо характера и темперамента, бросается в глаза тоже: каждый был убежден, что неудача его идеи чревата для страны гибе­лью. Белинский, младший современник декабристов (он умер в 1848 году), верил, что у России есть будущее лишь в случае, если она най­дет в себе силы избавиться от крестьянского рабства и самодержав­ной диктатуры. Станет, короче говоря, европейской страной. Соловьев верил, что у России и Европы есть будущее лишь в случае, если они найдут в себе силы согласиться на воссоединение христи­анских церквей.

Увы, в последние годы жизни Соловьев был убежден в оконча­тельном крушении своей идеи (хотя, кто знает, было ли это крушение на самом деле окончательным?) В отчаянии он и впрямь предсказал тогда конец света. Естественно, тем, кто хотел похоронить его беспо­щадный анализ русского национализма, нетрудно было после этого представить Соловьева гениальным чудаком, средневековым мисти­ком, балансировавшим на грани безумия. В любом случае челове­ком не от мира сего.

И никто не вспомнил, что не без греха были в этом смысле и Исаак Ньютон с его теологическими экскурсами и мистическими опытами, и Готфрид Лейбниц с его монадологией (и Богом как «монадой монад»). Тем не менее, сколько я знаю, закон земного притяжения не пострадал от экзотической репутации Ньютона, так же, как дифференциальное исчисление от репутации Лейбница. Закон деградации патриотизма, однако, от репутации Соловьева пострадал. С ним случилось самое страшное, что может произойти с научным открытием: он был забыт. Несмотря даже на то, что судьбу страны Соловьев предсказал, опираясь на этот закон, безукоризненно точно.

Я и сам, если честно, не без греха: я тоже однажды пренебрег законом Соловьева. В основу опубликованной в 1995 году книги «После Ельцина: Веймарская Россия», легла гипотеза, что события в России могут развиваться по веймарскому сценарию и закончиться так же, как в Германии. Для меня как ученика Соловьева такой ляп,конечно, непростителен. Объяснить его могу лишь страшным потрясением, пережитым в момент октябрьского националистиче­ского мятежа 1993 года, так отчаянно напоминавшего аналогичный мятеж в Мюнхене в ноябре 1923-го.

Так или иначе, веймарская гипотеза прижилась в России — и в мире. И вылилась, наконец, десятилетие спустя в пародийную государственную антифашистскую кампанию. Одно уже то обстоя­тельство, что первыми подписали Антифашистский пакт в Думе самые оголтелые националисты, свидетельствовало о его пародий­ности. Конечно, и германский фашизм был результатом деградации патриотизма. Но при всем том был он диктатурой национального эгоизма, обращенной в будущее (сколь бы гротескным будущее это ни выглядело).

В России — после большевиков — победить могла бы лишь дикта­тура национал-патриотическая, обращенная в прошлое. В случае, допустим, победы мятежников в октябре 1993-го, вдохновляли бы новую власть идеи традиционные, архаические. Часть победителей ратовала бы, конечно, за возврат к советской империи, но другая, преобладающая, за возврат к Православию, Самодержавию и Народности. Иначе говоря, произошло бы то же самое, что после подавления декабристов при Николае I (насколько возможно это в современном мире).

Так или иначе, диктатура национального эгоизма, в просторечии называемая фашизмом, не могла быть в России по духу ни герман­ской, ни итальянской — только черносотенной, московитской. Для неё не существовало бы будущего, не существовало бы даже настоя­щего — одно лишь прошлое.

И потому, скажем, апрельское 2006 года отвержение на Всемирном русском соборе принципов Всеобщей Декларации прав человека во имя московитских ценностей есть куда более суще­ственный шаг к такой диктатуре в России, нежели, допустим, псевдогерманская фашистская символика на знаменах национал-большевиков. Ибо смысл отвержения общепринятых в современном мире принципов состоять может лишь в намеренной демонстрации московитского особнячества.

По этой причине единственным реальным инструментом борьбы против фашизма в России может быть лишь политическая модерни­зация, лишь ясное и недвусмысленное отделение того, что Соловьев называл истинным патриотизмом, т. е. любви к родному очагу, от его националистической подмены, национального эгоизма.

Что «рухнуло в пожаре 1917-го»?

Не помогало в свое время делу Соловьева и то, что многие радикальные «русские европейцы», отчаявшиеся добить­ся поддержки в обществе, предпочли отречься от самого представле­ния о патриотизме. Припомнили своим торжествующим оппонентам заявление Герцена, что «любовь к отечеству... не смешиваю с больше и больше ненавистной мне добродетелью патриотизма». Припомнили и саркастическое замечание английского классика XVIII века Сэмюэла Джонсона, что «патриотизм есть последнее прибежи­ще негодяя», а то и окрестили его устами того же Герцена «патриоти­ческим сифилисом».

Короче, выплеснули вместе с водой и младенца, упустив каким-то образом из виду, что и Чаадаев, и Белинский, и Герцен, и, конечно, Сэмюэл Джонсон искренне любили свой народ и заботились о его душевном здоровье. Но как уживалась эта любовь с отрицани­ем патриотизма? Уж слишком очевидно было здесь противоречие. Золотую середину между крайностями нашел, как всегда, Соловьев, объяснив, что дело идет «о спасении народной души». И, даже, оставаясь в безнадежном меньшинстве, должен же кто-то противо­стоять «неразумному псевдопатриотизму, который под предлогом любви к народу желает удержать его на пути национального эгоиз­ма». А что, если не патриотизм, не любовь к отечеству может вдох­новить такое Сопротивление?

Именно поэтому не уставал он подчеркивать основополагающую разницу между «истинным патриотизмом и национализмом, пред­ставляющим для народа то же, что эгоизм для индивида». Ибо как раз тогда, когда народ, подстрекаемый проповедниками националь­ного эгоизма, впадает «в искушение решать [свои] вопросы не по совести, а по своекорыстным и