Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Соловьев исполнил свой долг, предостерег. Но поверила постни­колаевская Россия, как мы знаем, Данилевскому, а не ему, позволи­ла себе решать свои вопросы «по своекорыстному расчету» — и страшно расплатилась за это. Четверть века спустя после того, как были написаны эти строки предостережения, она перестала суще­ствовать, «самоуничтожилась». По отчаянному тогдашнему выкрику Максимилиана Волошина, «С Россией [было] кончено». И что же? Чему научил нас этот немыслимо жестокий опыт?

Словно бы ничего этого не было, по-прежнему продолжают сего­дняшние телевизионные проповедники государственного патриотиз­ма, как Михаил Леонтьев или Алексей Пушков, «под предлогом любви к народу удерживать его на пути национального эгоизма». И оправдание у них прежнее: все в этом мире так делают. Какая там совесть? Какое «спасение народной души», когда, условно говоря, «в Америке негров линчуют»? Без этого анекдотического мотива не обходится ни одно их выступление. А Соловьев между тем специ­ально предупреждал против их коварной уловки. «Каждый народ, — завещал он нам, — должен думать только о своем деле, не оглядыва­ясь на другие народы, ничего от них не требуя и не ожидая. Не в нашей власти заставить других исполнять свою обязанность, но исполнять свою мы можем и должны».

Едва ли смогут государственные патриоты, как Леонтьев или Пушков (или, что важнее, веете, кто усвоил их уроки национального эгоизма), что-нибудь понять втайне «самоуничтожения» постникола­евской России. Тем более немыслимо представить себе, чтобы отве­тили они что-нибудь внятное на уже известные нам результаты иссле­дования крупнейшего из знатоков николаевской эпохи профессора Калифорнийского университета Н. В. Рязановского. Согласно ему, Россия, «слинявшая», по словам В. В. Розанова, в 1917-м, все еще была той самой Россией, которую оставило нам в наследство прокля­тие николаевского национального эгоизма. Вот, как мы помним, заключение Рязановского: «В конечном счете обрушился в пожаре 1917-го [не просто царский режим, но] именно архаический старый режим Николая I».

Так неужели судьба постниколаевских поколений совсем ничему нас не научила? И самоотверженная борьба таких преданных своему народу патриотов, как Чаадаев, Белинский, Герцен или Соловьев, прошла впустую, не оставив живого следа в нашем сознании? И вообще, как могло случиться, что после всех потрясавших страну со времен Николая реформ, контрреформ и революций, так и стоял еще полстолетия во всей своей нерушимости архаический ancien regime Николая? Почему? В чем секрет его потрясающей долговечно­сти? И как связана она с леонтьевско-пушковским национальным эгоизмом, даже не подозревающим, что берет начало именно в этом архаическом режиме?

Мы, собственно, и начали главу с описания этого режима. Однако понятия государственного патриотизма (Официальной Народности) и национального эгоизма требовали, согласитесь, объ­яснения. И еще больше нуждался в нем центральный парадокс этой книги: каким образом национал-либеральное славянофильство, начавшее с откровенного презрения к коварному уваровскому изоб­ретению, кончило тем, что превратилось в этот самый государствен­ный патриотизм, обрушивший страну в пожаре 1917 года. Но сейчас, когда читатель, надеюсь, получил обо всем этом некоторое представ­ление, продолжим то, с чего начинали, — в надежде, что удастся нам понять секрет долголетия николаевского режима.

Возвращение Московии

Со времен Герцена, как мы уже говорили, принято в литературе отзываться об Официальной Народности пренебре­жительно, иронически. Подчеркивались ее примитивность, чинов­ная тупость, казенный энтузиазм. Вот авторитетный образец: «Для того, чтобы отрезаться от Европы, от просвещения, от революции, пугавшей его с 14 декабря, Николай поднял хоругвь Православия, Самодержавия и Народности, отделанную на манер прусского штан­дарта и поддерживаемую чем ни попало — дикими романами Загоскина, дикой иконописью, дикой архитектурой, Уваровым и «Рукой всевышнего»... Патриотизм выродился, с одной стороны, в подлую циническую лесть «Северной пчелы», а с другой — в пош­лый загоскинский «патриотизм», называющий Шую Манчестером, Шебуева — Рафаэлем, хвастающий штыками и пространством от льдов Торнео до гор Тавриды».

У читателя этого иронического и элегантного пассажа невольно создавалось впечатление, будто одни лишь «подлые льстецы» и «пошляки», одни Булгарины да Загоскины поддерживали казенную Русскую идею. На поверку, однако, все оказывается куда сложнее. И коварнее. Исследователь Официальной Народности и один из самых жестоких ее критиков Александр Николаевич Пыпин был прямо про­тивоположного мнения о ее могуществе — и опасности. «Даже силь­ные умы и таланты, — говорил он, как мы помним, — сживались с нею и усваивали ее теорию. Настоящее казалось разрешением историче­ской задачи, народность считалась отысканною, а с нею указывался и предел стремлений».

И ничего в этом не было удивительного, — добавлял Пыпин, — «ибо такого рода действие оказывала даже на первостепенные умы и таланты общественная среда... на понятиях которой утверждалась система официальной народности». Да ведь одна уже дружная общественная, если угодно, травля Чаадаева за его «философиче­ское письмо» свидетельствовала, кто прав в этом заочном споре. Даже и сам Петр Яковлевич признавал, что «почин [травли] всецело принадлежал стране», тогда как «правительство в сущности только исполнило свой долг... Совсем другое дело вопли общества».

А «вопли» и впрямь были оглушительные: «люди всех слоев и категорий общества, — рассказывает тот же Пыпин, — соединились в одном общем вопле проклятия человеку, дерзнувшему оскорбить Россию... студенты Московского университета изъявили, как говорят, желание с оружием в руках мстить за оскорбление нации». Это была вторая в русской истории (после спонтанных демонстраций против гегемонии Наполеона в 1800-е) патриотическая истерия, если можно так выразиться. Во всяком случае Пыпин это подтвер­ждает, говоря о «таком взрыве в массе общества, который не имеет ничего подобного в истории нашей литературы».

На его стороне в этом споре выступает и другой литературовед Е. В. Аничков, замечая, что «Николай I сумел вызвать реакцию одно­временно и сверху и снизу». И связывая это с настроением обще­ства, которому «вдруг захотелось чего-то чисто русского, такого, что может быть вычитано только в летописи былых времен или подслу­шано в народной поэзии».

И действительно именно Официальная Народность, словно почувствовав эту потребность пробужденного войной 1812 года и декабризмом национального сознания, первая поставила вопрос о самобытности России, о ее цивилизационной идентичности, о цели и смысле ее исторического путешествия в мире. И объявила, что ответ найден: Россия — не Европа. Ибо в отличие от мятежного конти­нента «народность наша состоит, — как указано было в созданном по высочайшей воле предписании министра народного просвещения, — в беспредельной преданности и повиновении самодержавию».

И с точки зрения власти, это было вполне логично. Ибо если даже спонтанный, самодеятельный и вообще незаконный патриотизм ока­зался способен вывести 14 декабря на площадь столько преданных отечеству людей, то на что же способен патриотизм управляемый, так сказать, организованный самой властью? Тем