Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Естественно, первым, кто заметил эту угрозу, был лидер «либе­ральных космополитов» Андрей Зорин. «Мне кажется, — говорит он, — что решающей точкой, когда этот невроз стал определять национальное самосознание, были косовские события». Вот как развивает эго признание Колеров: «Весна 1999-го надавала по щекам... интернационалистам... Общественное мнение ждало этой последней точки, когда сам Запад надаёт по щекам своей пятой колонне».

Значит, предчувствовало, подозревало это «общественное мне­ние», что Зорин и его единомышленники представляют в России пятую колонну Запада. «Толпы молодых людей, в том числе получив­ших западное образование, работавших за границей, белые ворот­нички, уже настроены были вполне националистически». Они-то, надо полагать, и подозревали. И вот Запад предоставил им, наконец, в Косово неопровержимую улику.

Очень, согласитесь, напоминает это всё времена Чаадаева. Помните, «явилась новая школа, не хотят больше Запада, хотят обратно в пустыню»? Разумеется, впереди желающих «обратно в пустыню» лидер либеральных националистов Максим Соколов. Он уверен, что «Косово шокировало либеральных деятелей потому, что они так верили товарищу Клинтону, как, может быть, не верили себе». И так отчаянно подвел их упомянутый товарищ, что «когда получилась незадача, почва ушла у них из-под ног».

Незадача?

Читатель вправе упрекнуть меня, что исследование драмы патриотизма в России разворачивается здесь, словно бросая вызов хронологии, сразу в двух временных измере­ниях — историческом и современном. Грешен, не отрицаю. Согласитесь однако, что, глядя на русскую историю как на единое целое, трудно, почти невозможно избавиться от ощущения: она повторяется. И самое драматическое в этих повторениях то, что дей­ствующие лица в них неповинны. Они-то совершенно уверены, что действуют по собственной воле и разумению, а между тем почти бук­вально повторяют реакции предшественников, живших в совсем иных исторических обстоятельствах. Соколов, допустим, копирует реакцию Тютчева на Крымскую войну, ни на минуту об этом не подо­зревая. Боюсь, невозможно передать читателю эту удивительную особенность драмы патриотизма в России, не разворачивая её сразу в двух временных измерениях. Пусть, впрочем, читатель судит сам.

Какая же такая незадача случилась той весной, по мнению Соколова, у «пятой колонны» Запада в России? Речь, как понятно из контекста, об этнической чистке, которую затеял той страшной зимою в Косово покойный сербский диктатор Слободан Милошевич, «очи­щая» эту провинцию от подавляющего большинства её населения. Так во всяком случае видели происходившее тогда в Косово на экра­нах своих телевизоров миллионы потрясенных зрителей в остальном (т. е. не российском) мире. Зрелище и впрямь было не для слабо­нервных. По всем косовским дорогам тянулись нескончаемые живые ленты детей, женщин и стариков, изгнанных в чем были из своих домов сербскими штыками (мужчины, которых не успели рас­стрелять, ушли в партизаны).

Есть у меня об этих событиях и личные впечатления, пусть и кос­венные. Впрочем, такие же, как и у российских национал-либералов — только с другого, так сказать, берега. В 1990-е жил я в Нью-Йорке, преподавал в аспирантуре городского университета. Читатель, может быть, не знает, что Нью-йоркский городской универ­ситет — самый большой в мире, в его состав входит дюжина коллед­жей ( почти каждый величиной, скажем, с РГГУ), но аспирантура одна. И оказывались в ней поэтому студенты практически всех национальностей и самых разных убеждений — от твёрдых сторонни­ков Рейгана до пламенных поклонников Че Гевары. И спорили они отчаянно — как между собою, так и со мной. Консенсуса в моих клас­сах практически не бывало — ни по какому вопросу. За исключением одного — о Милошевиче.

Никто не оспаривал, что он монстр. Никто не называл его иначе, чем «балканский мясник». Я честно пытался затеять хоть сколько-нибудь приличную дискуссию. С большим трудом отыскал профессо­ра-серба, который придерживался другого взгляда на Милошевича (он, мол, предотвратил в Югославии несчастную судьбу России, кото­рая добровольно сдалась на милость американских империалистов. Дескать, русские капитулировали без выстрела, тогда как Сербия высоко несет знамя Сопротивления). Я пригласил его прочитать в моем классе лекцию. Так ведь затопали, заклевали его студенты, а мне пришлось потом долго и публично извиняться перед профессо­ром-диссидентом.

Но вердикт студентов остался прежним, брезгливым: партаппа­ратчик, который ради дикой имперской фантазии развязал в одном десятилетии четыре войны, загубив сотни тысяч молодых жизней. Одним словом, червяк. Чем раньше его раздавят, тем лучше.

Вернемся, однако, к живым лентам бездомных, мучительно мед­ленно тянувшихся той зимою 24 часа в сутки по всем телеэкранам мира, вызывая ужас и возмущение миллионов потрясенных зрите­лей, спрашивавших друг у друга, как может такое зверство происхо­дить безнаказанно на глазах у всей Европы — в конце второго христи­анского тысячелетия. Возмущены, впрочем, были не одни телезрите­ли. Непосредственным свидетелям было, конечно, еще хуже. Вот, например, недавнее признание бывшего корреспондента лондон­ской Times в Югославии Адама ЛеБора: «Как и мои коллеги, я был потрясен неспособностью мира остановить этот ужас». Почему, — спрашивали все, — терпят это злодейство европейские правитель­ства? Почему молчит Америка?

Зрители были неправы. Ни Европа, ни Америка не молчали. Они увещевали Милошевича, они угрожали ему, даже ультиматумы предъявляли. Но диктатор стоял, как скала, уверенный, что не посмеют все эти слабонервные западные «гуманисты» посягнуть на его право делать со своим народом все, что ему заблагорассудится. В конце концов Сербия — суверенное государство. И покуда на страже её суверенитета стояла братская Россия, Милошевич чувствовал себя как за каменной стеной.

Ничего, кроме презрения, не вызывали у него ни мольбы между­народных неправительственных организаций, озабоченных судьбой ставших вдруг бездомными мерзнущих и голодных детей, ни уговоры дипломатов, ни угрозы НАТО. Но почему молчала Россия? Почему, в отличие от европейцев, не возмутилась таким очевидным злодей­ством московская интеллигенция? Почему её не взволновала судьба замерзающих детей? Ведь ясно же было, достаточно России объ­яснить Милошевичу, что она не потерпит возрождения сталинистских зверств в конце XX века — и страданиям сотен тысяч бездомных будет тотчас положен конец (так ведь впоследствии и случилось).

Не спрашивайте об этом российских национал-либералов: они были слишком заняты срыванием масок с империалистов НАТО, посмевших угрожать суверенитету братской Сербии, чтобы заметить страдания чужих детей. По-настоящему заволновались они, лишь когда под мощным давлением своего общественного мнения и убе­дившись, что протестами бездомных детей не спасти, правительства Северо-Атлантического альянса решились, наконец, применить силу. Начались бомбардировки стратегических объектов Сербии. Вот тогда и развернул над океаном свой самолет Примаков и Россия «вспряла ото сна». По словам одного из собеседников Колерова, «именно в результате этого события [произошло в России] не лож­ное, но настоящее