Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

В любом случае разве не было обязанностью «русского европейца» отречься не только от этого пафоса, как Зорин, но и от породив­шей его логики, как сделал Шушарин?

При всем том главное упомянул Шушарин лишь вскользь. Я имею в виду, что политика России в разгар косовской контроверзы дей­ствительно «оказалась в стороне от всего происходящего». Отсюда междутем и возникает второй, совершенно уже актуальный вопрос: ближе ли была «ко всему происходящему» политика России девять лет спустя?

В 1999-м заключалась она в том, что этническая чистка в Косово трактовалась как внутреннее дело Югославии, вмешиваться в которое не вправе никто без разрешения Совбеза ООН (которое, как мы пом­ним, было надежно заблокировано российским вето). Договаривай­тесь с Милошевичем — таково было её мотто. Не можете договориться? Тем хуже для вас. Другими словами, была тогда политика России бес­плодна, как библейская смоковница. Или, говоря на современном жар­гоне, это была политика спойлера, неспособного предложить решение конфликта, нетвердо намеренного помешать другим.

Никаких ведь бомбежек Сербии не было бы, сделай Россия до них то, что сделала после них!

Удивительно ли, что подавляющее большинство европейских политиков не простило этого России? Потому и поддержало стремле­ние Приштины к независимости, даже понимая его несвоевремен­ность.

Впрочем, их-то логику понять можно. Ибо когда стала бы незави­симость Косово своевременной? За пять лет до 2008-го? Через десять лет после него? Армяне и до сих пор не простили туркам ана­логичную этническую чистку 1915-го! Согласились бы они после этого оставаться в составе турецкого государства пусть и столетие спустя — при какой угодно автономии?

Добавьте к этому, что и по сей день не признает большая часть сербов, что их бывший президент — при поддержке своего общества — совершил в Косово эпохальное преступление, какого ни один уважающий себя народ никогда обидчикам не прощает. В осо­бенности, если они не только не покаялись, но и честят его на всех перекрестках наркомафией и недочеловеками. Так не резонно ли спросить, зачем так упорно — и страстно — пытаются сербы удержать этих недочеловеков в составе своего государства?

Что до России, то она ведь и в 2008 году занимала ту же позицию, что и девять лет назад. Договаривайтесь с Сербией, рекомендовала она Европе (и косоварам). Не можете договориться, тем хуже для вас. Но нарушать суверенитет Сербии, да еще без разрешения Совбеза ООН (которое она по-прежнему надежно блокирует своим вето), не позволим. Международное, видите ли, право...

Самое, однако, интересное в том, что те же национал-либералы, которые клянутся международным правом, тут же, не переводя дыха­ния, требуют, как мы уже говорили, расчленить Грузию (несмотря даже на то, что ситуация сложилась в Абхазии прямо противополож­но Косово: не грузины «вычищали» абхазов, а, напротив, абхазы «вычистили» грузин). Замечательная, согласитесь, логика. Поистине национал-либеральная...

Зов самоуничтожения

У меня нет сомнения, что, соз­давая полтора столетия назад национал-либеральную картину про­шлого своей страны, Константин Аксаков ужаснулся бы, будь он жив в 1917-м, тому, с какой неумолимой логикой привела она к «нацио­нальному самоуничтожению» России. Я говорю о соловьевском законе деградации патриотизма, с такой жестокой очевидностью подтвержденном историей. Вот почему пугает меня стремление новейшего национал-либерализма подменить грозную логику соловьевского пророчества, логикой пивного ларька, опять именуя её патриотизмом. Больше того, пытаясь раскассировать это пророче­ство, высмеять его, приписав Соловьеву расплывчатые, утопические мудрствования о «национальном самоотречении [и] вселенской гар­монии а ля Достоевский».

Я не знаю, как назвать эту намеренную глухоту серьезных, эруди­рованных интеллигентных соотечественников иначе, нежели зовом самоуничтожения. Ведь предсказание Соловьева как раз и было ответом на аналогичную сегодняшней «резкую смену риторики с кос­мополитической на патриотическую», как именуют это единомыш­ленники Колерова. Совершенно ведь недвусмысленно объяснил это нам Владимир Сергеевич, и история его объяснение, как мы знаем, подтвердила исчерпывающе.

В этом смысле можно сказать, что самоуничтожение уже сегодня говорит с нами, будь то в набирающем силу самоубийственном крике «Россия для русских!». Или в полубезумном нигилистическом лозунге А. Г. Дугина «Россия всё — остальные ничто!». Или в той же дерзкой попытке покойного В. В. Кожинова отстоять от либеральных космополитов патриотическое достоинство русских черносотенцев начала XX века. Или «в тупом антиамериканизме как государствен­ной идеологии», по выражению того же Шушарина. Или в прони­занных ненавистью иеремиадах А. А. Проханова. Напомнить? «Америка смешна, Америка отвратительна... Она лопнет, как пере­полненный нечистотами бычий пузырь... Её солдаты — трусы. Её поли­тики — развратники и хулиганы... Её актеры — содомиты. Тексты её литераторов дышат СПИДом»...

Право, нужно быть глухим, чтобы не услышать за всем этим гроз­ное приближение последней ступени «лестницы Соловьева».

Девять лет спустя

Мы можем с уверенностью сказать, что, объявив косовский кризис «майским днем нового русского национализма», Колеров был и прав и неправ. Прав в том смысле, что кризис этот и впрямь вызвал раскол в либеральной интеллигенции. Необратим ли этот раскол, однако?

Каждый, кто внимательно читал исследователей аналогичных идейных конфликтов в XIX веке, тех же Чаадаева, Герцена, Пыпина или Соловьева, знает, что от возникновения национал-либерализма до трансформации его в национал-патриотизм, а тем более в идею-гегемона национальной мысли (по Грамши) — дистанция огромного размера. Да, первый шаг и вправду сделан. В XIX веке таким шагом было, если помнит читатель, представление о реформах Петра как о беззаконном вторжении Запада в русскую жизнь. В XXI веке стало им признание государственного суверенитета высшей ценностью (вместо общеевропейских гарантий от произвола власти) и объявле­ние оппонентов «пятой колонной Запада».

Второму шагу, логически из этого вытекающему, следовало быть позитивным, проектом, так сказать, будущего. Славянофилы, ска­жем, провозгласили, что обнаружили образец разрушенной Петром истинно русской жизни в архаической Московии с её православным фундаментализмом. Но что предлагают в качестве такого второго шага, т. е. своей версии будущего, постсоветские национал-либералы? Границы России по Нилу и Евфрату в сочетании с «православным папой в Риме», пригрезившиеся при Николае Тютчеву? «Универсаль­ную империю» по лекалам Карла V и Наполеона, как предлагал тог­да Михаил Погодин? Панславизм, которым бредили поздние славя­нофилы? «Православие или смерть» вслед за дьяконом Андреем Кураевым? «Империю или смерть» вслед за Александром Дугиным? Или что?

Геннадий Зюганов живет идеей возвращения в СССР, Александр Проханов, напротив, желает вернуться в православную евразийскую империю. Но ведь все это уже в русской истории было. И православ­ной была империя, и евразийской, и советской. И всё неизменно заканчивалось одним и тем же — тяжелейшей социальной и полити­ческой травмой.