Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

мировой поток... и, наверное, нам нельзя будет долго оставаться в нашем одиночестве. Это ставит всю нашу будущую судьбу в зависимость от судеб европейского общества. Поэтому, чем больше мы будем стараться слиться с ним, тем лучше это будет для нас.

П. Я. Чаадаев

Неимоверна цена, которую пришлось — и приходится — платить России за упущенный, как мы видели, при Николае I шанс стать «органической, по словам Владимира Вейдле, частью христианской Европы». Здесь и Крымская война, и Балканская, и революция сем­надцатого, и «горячая» гражданская война, непосредственно за этой революцией последовавшая, и три поколения холодной войны как внутри страны, так и вовне — какой, по сути, была автаркическая советская эпоха, отрезавшая Россию от мира, — всего не перечис­лишь.

Нет слов, Европа не раз оступалась и впадала в пароксизмы бра­тоубийственной ярости — и тоже дорого за это платила. В ретроспек­тиве, однако, очевидно, что вектор её исторического развития уди­вительным образом никогда в принципе не менялся. Сегодня во вся­ком случае ни у кого, я думаю, не осталось сомнений в том, куда вёл её этот вектор. Во внутренней политике вёл он к гарантиям от про­извола власти, во внешней — к упразднению международной анар­хии.

И всё это упустила Россия, когда вторично, уже после гигантской кор­ректировки Петра, «выпала» из Европы в начале второй четверти XIX века.

Мы видели во второй книге трилогии, как и почему это произош­ло. Нет сомнения, та часть российской культурной элиты, что повери­ла соблазнительным уваровским посулам особого пути России в человечестве, та, про которую говорил, как мы помним, Чаадаев, «не хотят больше Запада, хотят обратно в пустыню», была вполне искренне убеждена в преимуществах отдельного от Европы суще­ствования. История, однако, продемонстрировала, что в конечном счете прав был все-таки Чаадаев: отказавшись от екатерининской максимы «Россия держава европейская», страна и впрямь оказа­лась в пустыне — в плену произвола власти и международной анар­хии.

Лишь полтора столетия спустя начинаем мы понимать, что есть на самом деле Европа. Да, это сообщество народов, очень разных и непохожих друг на друга, но объединенных, как выяснилось, драго­ценной способностью к самопроизвольной политической модерни­зации. Это правда, наделены они этой способностью в очень разной степени (и время их присоединения к Европейскому союзу очень точно определило эти различия). Россия, однако, как, впрочем, и Германия, способности этой — из-за двойственности своей политиче­ской культуры — и вовсе, как оказалось, лишена.

Могла ли Россия обрести её, последуй она завещанию Чаадаева, вынесенному в эпиграф этой главы? Возможно. Даже вероятно, имея в виду опыт Германии, которая, пусть и после эпохального поражения в развязанной ею мировой войне, сумела таки сделать именно то, что завещал России Чаадаев. Другими словами, «слиться с Европой», не утратив при этом статуса великой державы.

Судьба, увы, судила иначе. Не удался подвиг — ни Екатерине, ни Сперанскому, ни декабристам, ни Александру II, ни Горбачеву, ни Ельцину. Не получилось и у Путина в тот короткий период, когда он (судя во всяком случае по его интервью «Газете выборчей» от 15 января 2002 года, подробно рассмотренному во второй книге трилогии) об этом задумывался. Позже, однако, чаадаевский завет был и вовсе, похоже, снят с повестки дня. Всё, что слышали мы об этом предмете от колеровских «производителей смыслов» и в пер­вую очередь их суждение о русских европейцах как о пятой колонне Запада, не оставляет сомнения, что в обозримом будущем исполне­ние завета Чаадаева России не светит. Куда уж дальше, если даже Д. В. Шушарин рекомендовал себя, пусть и по недоразуме­нию, русским националистом? И даже А. Н. Архангельский радовался, что «от 1996 года... до 1998-го был момент вызревания нового рус­ского национализма».

Все интеллигентные люди в России читали Чаадаева. Многие чита­ли Соловьева. Знают, следовательно, с каким брезгливым презрени­ем отвергали наставники этот тщеславный уваровский провинциа­лизм с его «учеными галлюцинациями», с его потугами «водворить на русской почве особый моральный строй», отрезающий страну от Европы. Знают, помнят — и все-таки радуются «новому русскому национализму»? И все-таки не чувствуют того, что почувствовали даже сами прародители романтического национализма, немцы? Не чувствуют, имею я в виду, что «Европа нам мать, — говоря словами Достоевского, — вторая мать наша», а вовсе не сухой анонимный «Запад» — с «космополитизмом», «пятой колонной» и всей прочей атрибутикой извечного врага.

Так или иначе, очевидно, что внутриполитическая динамика сегодняшней — и, боюсь, завтрашней — России к следованию чаадаевскому завету, мягко говоря, не располагает. Но что по поводу дина­мики внешнеполитической? Я имею в виду логику общеевропейско­го развития за последние полтора столетия. Не может л и она подтолк­нуть Россию — и Европу, — несмотря на глубоко укоренившиеся предрассудки на обоих полюсах этой дихотомии, в сторону реально­го сближения?»

Мне во всяком случае кажется, что эта тема заслуживает более подробного рассмотрения. Причем, именно в контексте всё углуб­ляющейся в последние годы драмы патриотизма в России. Начать, однако, придётся издалека.

Священный Союз

В 1840-1850-6 ситуация национал-либералов, только начинавших еще тогда свой исторический путь, была, конеч­но, совсем не похожа на сегодняшнюю. Прежде всего они твердо, как мы уже знаем, верили в то, что будущее России следует искать в её архаическом прошлом. Во-вторых, в условиях николаевской дик­татуры ни о какой политической самодеятельности и речи быть не могло. И самое главное, у тогдашних национал-либералов не было ни малейших оснований сомневаться, что живут они в самой могуще­ственной державе мира. В державе, железной рукой управлявшей континентом — с помощью Священного Союза европейских монар­хий, в котором Россия традиционно играла первую скрипку, начиная с Венского конгресса 1815 года.

Потому и восприняли славянофилы исход Крымской войны как гром с ясного неба: Россия, вчерашняя европейская сверхдержава, не только оказалась тогда в безнадежно глухой изоляции, но и была поставлена на колени. Неудивительно, что перевернула эта война вверх дном все их представления — как о европейской политике, так и о будущем в ней России, заставив их радикально сменить идейные ориентиры. Об этом, впрочем, в следующих главах. Сейчас лишь о том, что в неожиданном крушении российской сверхдержавности и в особенности в том, как резко и единодушно повернулся против России Священный Союз, где она и впрямь на протяжении десятиле­тий первенствовала, действительно есть загадка. И едва ли помогут нам разгадать её одни лишь соображения о неуклюжести николаев­ской дипломатии или о неизвестно откуда взявшемся заговоре про­тив России. Проблема, похоже, еще глубже.

Пытаясь объяснить её, я предложил во второй книге трилогии гипотезу, согласно которой не только никогда не являлся Священный Союз инструментом русского