Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

он еще десятилетием раньше. И тотального конт­роля над федеральным телевидением, как в 2000-е, тоже еще не было. Не сговорились же, в самом деле, руководители всех феде­ральных каналов не показывать страдания детей на косовских доро­гах! Но ведь не показывали. То, от чего с ума сходил остальной мир, оставило их почему-то равнодушными. Почему?

Неужели для усиления драматического эффекта, чтобы, когда начались бомбежки, выглядели они, как говорит мой собеседник, «ни с того ни с сего»? Или прав Колеров и «общественное мнение действительно ждало этой последней точки, когда сам Запад надает по щекам своей пятой колонне»?

Чаадаевские пороховницы

Как бы то ни было, на Крымскую войну это «про­буждение» московской публики в 1999 году, слава богу, не тянуло — по многим причинам, обсуждать которые здесь нет смысла. Не последнюю роль, впрочем, сыграло в этом одно непредвиденное организаторами патриотической истерии обстоятельство: оказалось, что не все, причисляющие себя к национал-либералам, ведут свою родословную от Уварова. Вот лишь один пример.

Дмитрий Шушарин характеризует себя как «националиста, либе­рала, человека правых взглядов». Колеров, естественно, ловит его на противоречии: «Ты назвал себя националистом. При этом многие говорят о наблюдаемом сейчас националистическом возрождении, которое связывают с переживанием косовского кризиса. Но я помню, что в дни косовского кризиса ты менее всего выступал с осуждением американской политики в отношении Косово, а больше фокусировался на проблемах югославского режима, который при­вел страну к этому кризису. То есть в тот майский день русского национализма ты оказался не со своим народом».

Шушарин ответил на удивление по-чаадаевски: «Сербы — не мой народ... я считаю нормальным фокусироваться не на том, что делает Америка, а на том, что делает Россия. А её действия... оказались в стороне от всего происходящего». Он даже сравнил режим Милошевича с гитлеровским. Но оскорбленный в лучших чувствах Колеров не примирился, конечно, с таким очевидным поруганием своей святыни. Тем более, что в запасе у него был еще всепобеж­дающий, по его мнению, аргумент: «Россия, наверное, все-таки под­держивала не Милошевича, а свою идентичность, потому что, на мой взгляд, с полным основанием понимала, что для Запада нет разни­цы — Югославия или Россия, просто Югославия доступна для изнаси­лования, а Россия пока нет».

«Никогда не была и не будет, — стоял на своем отступник. — Подобного рода национальная логика самоидентификации свиде­тельствует о самоуничижении... В случае с Косово мы совершенно напрасно идентифицировали себя с сербами. Почему, собственно, мы должны считать, что у нас больше общего с ними, нежели с нем­цами, французами или американцами?.. Такая политика не рацио­нальная и в конечном счете не национальная».

Очень тактично, как видим, обращает внимание Шушарин на языковое неряшество своего оппонента, особенно удручающее у Колерова, считающего себя пуристом «идеологического языка». Странным образом спутал он национализм с национальностью. Между тем Соловьев объяснил нам разницу между этими понятиями еще век с четвертью назад. Да, — писал он, — национализм связан с национальностью, но лишь «на манер чумы или сифилиса». Ведь и вправду, при чем здесь «идентичность России»?

Языковая неряшливость Колерова выдаёт, однако, полную неспо­собность «произвести» какой бы то ни было «смысл» в том, что он пытал­ся, но не посмел выразить. Ну, как в самом деле представляли себе национал-либералы идеальную позицию России в косовском конфлик­те? Что следовало ей сделать, чтобы «поддержать свою идентичность»? Противопоставить себя всему волнующемуся миру и заявить во все­услышание: либо вы позволяете Милошевичу довести до конца чудо­вищную этническую чистку, либо вы меня не уважаете? Какой, еще, спрашивается, смысл могло бы иметь это заявление, если не доброволь­ную идентификацию с преступлением против человечества? Или, если хотите, кроме национального позора? Да и вообще разумно ли пытаться строить международные отношения на логике пивного ларька?

Так или иначе, Шушарин в принципе отверг эту непристойную логику, спасая тем самым, если угодно, честь русской интеллигенции. Оказалось, к счастью, что есть еще порох в чаадаевских пороховни­цах.

Почему после этого считает он себя националистом, отнесем на счет терминологического хаоса, царящего сегодня в России. Я во всяком случае этого не понял. Колеров, кажется, тоже. Надо пола­гать, мода такая. Происходит она, по-видимому, из того, что в прин­ципе не любят российские интеллектуалы сверхдержавных гегемо­нов (в случае, конечно, когда не Россия эту должность исправляет). Ведь точно такую же позицию, как сейчас в отношении Америки, занимали они в начале XX века в отношении вильгельмовской Германии и, что еще интереснее, даже в отношении наполеоновской Франции в начале XIX столетия.

Почему не понял этой аналогии Андрей Зорин, именно о тех наполеоновских временах написавший книгу, ума не приложу. Видит же, что, как и тогда, «сегодня социальный заказ на державничество с человеческим лицом, почвенничество, приправленное... тяжелым традиционалистским пафосом» (разве что исполнял в 2001 году роль Наполеона «товарищ Клинтон». Знает и то, что именно косов­ский конфликт, обличивший иррациональность и даже «ненациональность», по выражению Шушарина, политики московских национал-либералов, оказался «майским днем нового русского национа­лизма». Знает — и все же, в отличие от Шушарина, не находит в себе силы от неё отречься. И тоже винит во всем Америку: «Клинтон едва ли вполне понимал, что он делает и каковы будут последствия».

По второму кругу?

Каковы, однако, последствия? «Сербы с Милошевичем разобрались, — словно бы отвечает на этот вопрос Шушарин, — в Москве полагали, что народная любовь к Слободану безгранична — и просчитались». Сербский народ, короче говоря, изгнал своего диктатора. Этнической чистке, как и вообще балкан­ским войнам, положен был предел, диктатор предстал перед Гаагским трибуналом, обвиненный в преступлениях перед человечеством. Правильные, одним словом, последствия. Надо ли за них извиняться?

Это правда, что косовские черносотенцы могли бы попытаться теперь отомстить оставшимся в Косово сербам за жестокие страда­ния, которые причинил их детям в 1999-м покойный сербский дикта­тор. Только не позволит ведь этого им Европа. Да, она согласилась, что после грандиозной, потрясшей мир этнической чистки Косово не может больше оставаться в составе Сербии. Но согласилась лишь на условии, что косовары будут уважать права сербского меньшинства, сколь бы ни было оно незначительно.

Разумеется, независимость Косово и сегодня приводит в ярость российских национал-либералов (это, правда, нисколько не мешает им уверять честной народ, что Абхазия не может оставаться в составе Грузии, хотя никаких этнических чисток грузины там не устраивали). Впрочем, после того, как единомышленники Колерова умудрились «не заметить» в 1999-м замерзавших детей на косовских дорогах, одни лишь бомбежки сербских объектов, не причинившие детям Сербии и тысячной доли этих страданий,