Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

страсти, одолевавшие государственного патриота. Сердце ему одинаково разрывали как хорошие, так и дурные вести с фронта. Впрочем, пусть читатель судит сам. «В то время, как стал гро­хотать гром над головой нашего Навуходоносора, мы находились в тяжком положении. С одной стороны, наше патриотическое чувство было страшно оскорблено унижением России; с другой, мы были убеждены, что только бедствия, а именно несчастная война, могли произвести спасительный переворот, остановить дальнейшее гние­ние; мы были убеждены, что успех войны затянул бы еще крепче наши узы, окончательно утвердил бы казарменную систему; мы тер­зались известиями о неудачах, зная, что известия противоположные привели бы нас в трепет».

Разница очевидна, не так ли? В отличие от патриота государст­венного, патриот истинный идентифицирует себя не с российской диктатурой, но с российской свободой. Нет, он не пытается взвалить вину за свои страдания на «богомерзкие народы». Он ясно видит роль своей, отечественной диктатуры. Иначе говоря, национальным эгоизмом он не страдает.

Особенности национального эгоизма

Таково первое следствие, вытекающее из соловьевской формулы. Вот второе. Коварство этой семантической путаницы (два патриотизма) в том, что кипящий ненавистью к «бого­мерзким народам» национальный эгоизм не только продолжает опе­рировать под присвоенным им патриотическим именем, но и узурпи­рует его. Он отказывает в любви к отечеству всем, кто его ненависти не разделяет, клеймя их если не «национальными нигилистами», то уж во всяком случае «космополитами». Или, чтобы совсем было понятно, Тютчевы выживают с политической арены Соловьевых.

А вот и третье — самое важное — следствие. Оно в том, что моно­полия национального эгоизма как всякая монополия неминуемо ведет к вырождению, к деградации. К тому, иначе говоря, что Тютчевых выживают Катковы, а тех, в свою очередь, Данилевские, а тех Пуришкевичи или, как сказали бы сегодня «отвязанные» черно­сотенцы. Эти уверены, что все беды страны от инородцев, захватив­ших её в свои руки, по сути, оккупировавших Россию (если это наве­дет читателя на мысль об откровениях в газете Завтра некого пол­ковника ГРУ, который уже в наши дни стрелял, по утверждению про­куратуры, в видного чиновника-инородца и баллотировался после этого в Думу из тюремной камеры, я спорить не стану).

Вот в этом открытии неминуемой радикализации и вырождения национализма в России и состоит, собственно, то, что можно назвать, если хотите, своего рода законом Владимира Соловьева (это я просто продолжаю аналогию с Менделеевым). В частности, история постниколаевской России может служить экспериментальным под­тверждением этого закона. Документальной верификации его и посвящена, по сути, заключительная книга трилогии. Здесь поэтому сошлюсь я лишь на один пример.

Покойный В. В. Кожинов был в последние годы жизни буквально одержим «одной, но пламенною страстью» доказать, что истинными патриотами России в предреволюционные десятилетия выступали именно Квачковы того времени, черносотенцы. Нет смысла останав­ливаться на причинах этой страсти. Кто знаком с работами Кожинова и без того знает, что он считал себя идейным наследником героев своей последней книги «Черносотенцы и революция». Более того, гордился этим.

Намного важнее результаты его исследования, непреложно сви­детельствующие, что в те, финальные, годы императорской России черносотенцами были вовсе не только толпы погромщиков, руково­димые вульгарными демагогами, но и элита русской интеллигенции, причем трудовой, научной интеллигенции, можно сказать, цвет нации. «В публиковавшихся в начале XX века списках членов глав­ных из этих [черносотенных] организаций, — писал Кожинов, — таких, как Русское собрание, Союз русских людей, Русская монархическая партия, Союз русского народа, Русский народный союз им. Михаила Архангела, мы находим многие имена виднейших деятелей культуры (причем, некоторые из них даже занимали в этих организациях руко­водящее положение)».

И без преувеличения списки, о которых говорит Кожинов, впе­чатляют (несмотря даже на то, что он сознательно запутывает читате­ля, смешивая в одну кучу такие сравнительно умеренные, элитарные организации, как Русское собрание или Союз русских людей с погромщиками из Союза русского народа). Сошлюсь хоть на извест­ного пушкиниста и переводчика Катулла Б. В. Никольского, который был членом Главного совета Союза русского народа. А заместителем (товарищем, как это тогда называлось) председателя Главного совета был, между прочим, знаменитый филолог академик А.И. Соболев­ский. И рядом с ним его не менее знаменитые коллеги — академик К. Я. Грот (тоже филолог), академик Н. П. Лихачев (историк), академик Н. П. Кондаков (византинист), академик (впоследствии президент Академии наук) В. Л. Комаров (ботаник). Это не говоря уже о худож­никах Константине Маковском и Николае Рерихе, поэтах Константи­не Случевском и Михаиле Кузмине, медике профессоре С.С. Бот­кине, актрисе М. Г. Савиной или книгоиздателе И. Д. Сытине.

Кто бы мог подумать, что в единомышленниках великосветского авантюриста Пуришкевича (или сегодняшнего полковника ГРУ Квачкова) были на исходе царских времен такие достойнейшие из достойных люди, creme de la creme, как сказали бы французы, тог­дашнего российского общества, и что главная их заслуга перед исто­рией состояла, по мнению самого Кожинова, в том, что «они не под­чинялись запретам и осуществляли свободу слова в еврейском вопросе»? То есть именно в том, в чем сегодня «осуществляет» ее полковник Квачков.

И удивительное дело, Кожинов был убежден: обнародованная им коллекция знаменитых предшественников неопровержимо дока­зывает, что, если и есть чем гордиться России, то это черносотен­ством. Вот уж на самом деле нам не дано предугадать, как слово наше отзовется... Ибо в действительности он лишь усердно подтвер­ждал закон Соловьева. Да разве могла быть другой культурная элита страны на последней ступени соловьевской «лестницы» — в канун национального самоуничтожения России? «Страну губят инородцы (в первую очередь, конечно, евреи)!» — таким ведь только и мог быть её предсмертный крик, столь глубоко, столь безнадежно она дегра­дировала.

И нисколько ее, эту черносотенную элиту, не смущало, в отличие от классического славянофильства, что идет она в своей ненависти рука об руку и даже впереди власти. В конце концов числила она в своих рядах и самого Николая II, который ведь тоже был членом Союза русского народа. И тоже, ничуть не меньше Кожинова, этим гордился. Да, их, спасителей России, не послушали, убеждал нас Кожинов, они погибли, пытаясь «сказать правду о безудержно дви­жущейся к катастрофе стране... являя собой своего рода донкихо­тов». Проблема лишь в том, что правда этих «донкихотов» свелась, как и предвидел Соловьев, к самоубийственной в многоэтнической империи идее «Россия для русских»...

Вот такой парадокс. На наших глазах идеолог черносотенства подтвердил закон деградации национализма, сформулированный еще в 1880 годы «либералом и космополитом», если послушать сего­дняшних эпигонов, Владимиром Сергеевичем Соловьевым. Это ведь он объяснил нам, почему оппозиционное в свое время славяно­фильство неотвратимо должно было обратиться после Крымской катастрофы в согласное с правительством почвенничество, после польского восстания — в опережающий власти национал-патриотизм и, наконец, после революции пятого года —