Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

было противопоставления России и Европы как двух полярных по духу миродержавных начал, двух чуждых и враж­дебных друг другу цивилизаций. Не было мистической идеи избран­ности русского народа, веры в то, что, говоря словами Достоевского, «в нем одном истина и он один способен и призван всех воскресить своею истиной». Не было и претенциозной мысли о «великом и мистическом одиночестве России в мире». Нечего и говорить о том, что называют сегодня популярные философы «государственной и даже мессианской идеей с провозглашением мирового величия и призвания России». Ничего, одним словом, из того, что именует сего­дня С. В. Лебедев «центральным вопросом русской философии исто­рии».

Вообще никаких признаков того, что германские тевтонофилы назвали Sonderweg, Герцен «государственным патриотизмом», а Соловьев «языческим особнячеством». Все это стало результатом расстрела декабристского поколения. Пусть случился этот расстрел не так давно, как «крестьянская конституция» Ивана III, или трагическая развязка вековой борьбы нестяжателей за православную Реформацию, и вообще все, чему посвящена первая книга трило­гии, но все же достаточно давно, чтобы оказаться за пределами исто­рической памяти большинства современных интеллектуалов. И пото­му отчасти извиняет их убеждение, что у России просто нет другой традиции, кроме милитаристской, холопской и особняческой. Если я и преувеличиваю, то совсем, право, немного. Ну вот вам серьезный либеральный политик, который нисколько не сомневается, что «тысячелетняя история России есть история рабства».

Это Борис Немцов. Но разве он одинок в своем убеждении? И всё же опыт декабристов, одного из самых интеллектуально ода­ренных в русской истории поколений, вопиет против столь вульгар­ной мистификации. Он свидетельствует неопровержимо, что есть у России и другая традиция. Ну подумайте, ведь не ради карьеры и не по принуждению вышли на площадь столько знатных, богатых и бла­гополучных дворян. Ну что, скажите, было им до крестьянской свобо­ды? А они вышли. Рискнули всем только из-за того, что им было стыд­но.

Стыдно, говорю я, жить в европейской стране, победительнице Наполеона, которая соглашается терпеть средневековый произвол власти, давно уже забытый европейцами. Стыдно того, что В. С. Соловьев назовет впоследствии «общественными грехами» России. И вот они вышли на площадь, терзаемые «не национальной гордостью, не сознанием своего превосходства, но сознанием своих общественных грехов и немощей». Возможны были такое сознание, такой стыд, такой риск, не будь декабристы абсолютно убеждены, что живут в Европе и стоит за ними вековая отечественная европейская традиция, вопиющая к их защите?

Легенда о «революционном классе»

Мыслима, конечно, и противополож­ная точка зрения. Точнее всех, пожалуй, высказал её в знаменитой статье «Памяти Герцена» В. И. Ленин. Для него, как и для современ­ных российских интеллектуалов, тоже, разумеется, не существовало отечественной европейской традиции. Он тоже был уверен, что тысячелетняя история России была историей рабства и единствен­ным её политическим наследием оставалась традиция «азиатски дикого самодержавия», к тому же еще и «насыщенная азиатским варварством».

Другое дело, что во чреве этого дикого самодержавия, несмотря даже на его полную «азиатскую девственность» непонятным обра­зом зародилась революция — сначала дворянская, потом разночин­ная и, наконец, по мере созревания «единственного до конца рево­люционного» среднего класса, виноват, пролетариата, социалисти­ческая.

Читатель, конечно, понимает, что оговорился я не случайно. Просто слишком многие сегодняшние интеллектуалы, отрицающие, подобно Ленину, европейскую традицию России, приписывают сред­нему классу совершенно ту же мессианскую роль, какую приписывал он в свое время пролетариату. И основывают все свои надежды именно на ленинской гипотезе о «единственном до конца револю­ционном классе». Несмотря даже на то, что Ленин был политиком и пропагандистом, а не историком, и гипотеза его оказалась на повер­ку совершенной — и опасной — утопией.

Я это к тому, что исключительная опора на опровергнутую исто­рией ленинскую теорию «революционного класса», способного тво­рить чудеса, представляется мне несерьезной. Меня, по крайней мере, она не убеждает. Может быть, впрочем, просто потому, что я, в отличие от Ленина и Немцова, историк. И помню то, чего они не помнили. С одной стороны, помню я, как единодушно поднялся в 1930-е годы на защиту гитлеровского режима именно средний класс в самой образованной тогда стране мира. А с другой, помню опыт декабристов, которых тоже, согласитесь, трудно отнести к среднему классу. Помню и опыт всех конституционных поколений России, начиная с поколения Михаила Салтыкова в 1600-е, когда никаким еще средним классом и не пахло.

Момент истины

Вернемся, однако, к декабристам. Это важно потому, что если мы хотим точно установить исторический момент, когда «идея личной свободы как самой фундаментальной и исходной цен­ности» начала угасать в постекатерининской России, когда чувство любви к отечеству оказалось уязвимо для деградации и превраще­ния в государственный патриотизм, то искать его должны мы именно в разгроме декабризма. То есть в той самой интеллектуальной ката­строфе, которая постигла страну, когда поколение несостоявшихся отцов-основателей европейской России, её «производителей смы­слов», вырабатывавших для своей эпохи «язык ее общественного самовыражения», внезапно исчезло с исторической сцены. Словно пенку с молока сняли.

Что должно было наступить в стране, опустошенной таким поли­тическим смерчем? Естественно, глубочайший идейный вакуум, духовное оцепенение, пустота. «Первое десятилетие после 1825 г. было страшно не только от открытого гонения на всякую мысль, — писал впоследствии Герцен, — но от полнейшей пустоты, обличившейся в обществе: оно пало, оно было сбито с толку и запугано. Лучшие люди разглядывали, что прежние пути развития вряд возможны ли, новых не знали». Не в том только было дело, следовательно, что «говорить было опасно», но и в том, что «сказать было нечего».

Именно эту глухую безнадежность точно зарегистрировал в своем знаменитом Философическом письме П. Я. Чаадаев. Вот как суммировал Герцен смысл его печального послания: «Все спрашива­ли “Что же из этого будет? Так жить невозможно — тягость и нелепость настоящего невыносимы. Где же выход?” “Его нет” — отвечал чело­век петровского времени, европейской цивилизации, веривший при Александре в европейскую будущность России».

Выхода нет! Могло ли удовлетвориться таким страшным пригово­ром подраставшее на смену декабристам поколение русской моло­дежи?

Две русские идеи

Не одному лишь постдекабристскому поколению молоде­жи, однако, нужен был «выход», в котором отказывало ей письмо Чаадаева. «Выход» нужен был и новой власти. Найти убедительное оправдание крепостного рабства и самодержавия, против которых восстали декабристы, было для нее императивом. Но если мощь аргументов восставших покоилась на убеждении, что в европейской стране терпеть это невозможно, то, логически рассуждая, ответ на него мог быть только один — и для образованной молодежи, и для власти: Россия не Европа. Ответом, короче говоря, могло быть лишь то, что В. С. Соловьев и назвал особнячеством. И практически могло это в