Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

по поводу двух-трех дней – скажу только, что, когда есть крайний срок, любой уложится за день. Однако раз Уэллс утверждает, что пишет рассказ за два-три дня, он поэтому и Уэллс. Следовательно, он и не пишет плохих коротких рассказов.

13. Мори Огай[55]

Недавно я прочел шестой том «Полного собрания сочинений Огай» и задумался. Нет нужды говорить, что мэтр отличается образованностью, а его знание превосходит всё, что есть и на Востоке, и на Западе. Его романы и пьесы в большинстве своем очень гармоничны. (Так называемый неоромантизм породил бесчисленное множество произведений и в Японии. Но, пожалуй, нет более совершенного произведения, чем пьеса «Река Икута».) Однако его танка и хайку, как бы положительно мы к ним ни относились, в конечном счете не достигают писательского уровня. Как поэт, Мори внимательно слушает, что и сейчас является редкостью. Даже на примере пьесы «Драгоценная шкатулка и два Урасима» видно, как хорошо он разбирался в звучании японского языка. Но они совсем не похожи на его танка и хайку. И в то же время форма его стихотворений также точна и выверена. В этом отношении можно сказать, что он сделал практически всё возможное.

Однако танка и хокку сэнсэя не хватает чего-то неуловимого. Одного этого неуловимого для поэзии достаточно, чтобы уровень мастерства не имел значения. Его танка и хокку, несмотря на безусловно высокое мастерство, как ни странно, не завораживают. Может, так вышло потому, что поэзия была для сэнсэя не более чем побочным занятием? Но этого неуловимого нет и в его пьесах и романах (это не значит, что они не представляют ценности). Мало того – например, в традиционных китайских стихах Сосэки, которые как раз-то были для него далеко не главными – особенно его изысканные поздние стихи, – есть эта неуловимость. (Главное – не считать, что это критика в духе «Только мой Будда что-то стоит…»)

Я думал над этим и в конце концов пришел к выводу, что Мори Огай не был нервозен так, как мы. Или что в нем больше проявился кто-то другой, нежели поэт. Мори, автор «Сибуэ Тюсай», безусловно, мастер небывалого масштаба. Я испытываю к нему благоговение, схожее со страхом. Нет, даже если бы он не писал, энергия сэнсэя, как и глубина проницательности, наверняка не оставила бы меня равнодушным. Как-то я беседовал с Мори в его кабинете; он был в кимоно. В углу кабинета – стандартной на вид комнаты в десять дзё – лежала новая рогожка, а на ней – стопка сложенных старых писем, слегка тронутых насекомыми. Сэнсэй поведал мне: «На днях ко мне приходил человек, который опубликовал сборник писем Сибано Рицудзана[56] (?), и я сказал ему, что книга получилась хорошей. Одно жаль: письма не расположены в хронологическом порядке. На что он ответил, что это не представляется возможным, потому что в японских письмах, к сожалению, пишутся только число и месяц. Тогда я указал на эти старые письма и сказал: „Здесь десятки писем Ходзё Катэй[57], тем не менее все они расположены по годам!“» Я помню, как его лицо светилось в тот момент. Наверняка не я один восхищаюсь им. Однако признаюсь, я принадлежу к числу тех, кто предпочел бы оставить единственную строку Бодлера, чем всю «Жанну д'Арк» Анатоля Франса.

14. Сираянаги Сюко[58]

Буквально недавно я также прочитал сборник Сираянаги Сюко «Вопрошая безмолвно», где меня немало заинтересовали такие произведения, как «Моя эстетика», «Размышления о стыде», «Взаимосвязь размножения животных и пищи» и прочие. «Моя эстетика», как следует из названия, в точности соответствует эстетике Сираянаги, а «Размышления о стыде» – его этике. Не останавливаясь на втором сочинении и в общих чертах представляя первое, замечу: красота не появляется в нашей жизни сама по себе, безотносительно чего-либо. Наши предки любили костры, лесные ручьи, бегущие меж деревьев, глиняную утварь для снеди, палки для поражения врагов. Красота родилась естественным образом из этих необходимых предметов обихода (?)…

Подобные небольшие рассказы, во всяком случае, на мой взгляд, заслуживают гораздо большего уважения, чем современные новеллы. В заключении сборника Сираянаги отмечает, что написал его «до того, как в элитных литературных кругах прозвучали первые призывы к материалистической эстетике, в том числе и переводные». Я не знаю ничего об эстетике. Скажу больше, я и понятия не имею о материалистической эстетике. Однако теория Сираянаги предоставила мне возможность создания собственной эстетики. Сираянаги не касается темы появления красоты, за исключением пластических искусств.

Более десяти лет назад во время ночлега в горах я услышал крик оленя и отчего-то почувствовал щемящую тоску по людям. Вся лирическая поэзия, должно быть, вдохновлена голосом этого оленя – ревом самца, призывающего самку. Однако эта самая материалистическая эстетика, возможно, была знакома даже поэтам далекого прошлого, не говоря уже о создателях хайку. Наверное, всё, вплоть до эпической поэзии, на самом деле возникло на основе сказаний древнейших народов. «Илиада» – это сказания о богах. И они, безусловно, дают нам ощущение красоты, наполненной диким величием. Однако речь о «нас». Древние народы, пожалуй, не могли не чувствовать в «Илиаде» свои радости и печали. И не только – они не могли не чувствовать, как воспламеняются из-за нее сердца…

Сираянаги Сюко видит жизнь наших предков в красоте. Но «наших» – не только наших… К тому времени, когда в африканской пустыне появятся города, предками станут наши потомки. Наш душевный настрой, как подземный источник, будет питать и наших потомков. Для меня, как для Сираянаги Сюко, костер – это нечто родное. В то же время я воспринимаю древнейшие народы с такой же близостью (я затрагивал эту тему в сборнике «Путешествие по перевалу Яригатакэ»). Однако сколько усилий приложили «наши обезьяноподобные предки», чтобы разжечь костер? Тот, кто придумал, как разжигать костер, без всяких сомнений, был гением. И поддерживали его несколько человек, которые тоже являются гениями. Когда я думаю об их усилиях, то, к сожалению, вовсе не думаю о том, что «хорошо, если бы современное искусство исчезло».

15. «Литературная критика»

Критика – это тоже одна из форм литературы. Восхваляя или же ругая кого-то, мы, в сущности, самовыражаемся. Я не жалею аплодисментов при виде американских актеров – включая и умершего Валентино, – не чтобы порадовать там кого-то. Я делаю это только для того, чтобы выразить свою симпатию – следовательно, чтобы выразить себя. Ну а если мы выражаем себя…

Может, наши романы и пьесы явно не дотягивают