Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

возвращаются к японским традициям, а затем и к китайским. Особенно это заметно среди побывавших за границей. Я говорю прежде всего о художниках, но и большинство образованных людей старше пятидесяти – политики, ученые, бизнесмены – мыслят, учатся и увлекаются в рамках китайской традиции. Все они пишут неуклюжие китайские стихи, занимаются каллиграфией, коллекционируют живопись и антиквариат. Получившие классическое китайское образование, в зрелости они возвращаются к наследию предков. Один мой друг процитировал сетования китайца: «Традиционное китайское искусство уже умерло в самом Китае – оно сохранилось лишь в Японии». В этом есть доля правды. Но и Китай, образованные классы которого ныне пребывают в плену западного обольщения, точь-в-точь как в японскую эпоху павильона Рокумэйкан, со временем пробудится и воспримет идею сохранения национальной сущности. Для такой страны, как Китай, с ее уникальной культурой и историей, отличающейся консервативным характером, это представляется неизбежным.

Я испытываю странную тоску по этому пленительному Китаю, которая так похожа на тоску по горам и рекам моего родного города, но также и определенный страх. Ибо (не знаю, как другие) чувствую, как его притягательность притупляет мою творческую энергию и парализует порывы к созиданию. Возможно, когда-нибудь я напишу об этом подробнее, но суть идей и искусства, привнесенных из Китая, статична, а не динамична. И мне это кажется не слишком благотворным. И чем сильнее я ощущаю это влечение, тем глубже становится мой страх.

В детстве я посещал школу, в которой преподавалась китайская классика, а мать обучала меня по «Восемнадцати кратким очеркам истории». И сейчас я убежден: эти полные мудрых наставлений и занимательных историй китайские книги куда полезнее для ребенка, чем нынешние безжизненные учебники по восточной истории для средней школы. А после я даже съездил в Китай – так, для себя. И хотя я боюсь Китая, китайских книг на моих полках становится всё больше. Порой я вновь открываю Ли Бо и Ду Фу, которых читал двадцать лет назад: «О Ли Бо! О Ду Фу! Величайшие поэты! Разве Шекспир или Данте превзошли их?» Переехав в Иокогаму, работая в кино и живя среди иностранцев, я поставил на полки по обе стороны стола рядом с американскими киножурналами стихи Гао Ци[68] и У Вэйе[69]. Когда я устаю от работы, то беру в руки то журналы, то поэтические антологии китайских поэтов. Когда я открываю Motion Picture Magazine, Shadowland или Photo Play Magazine, мои мечты уносятся в кинематографическое царство Голливуда, и я чувствую, как во мне вспыхивает безграничное честолюбие. Но стоит мне вновь раскрыть Гао Ци, как даже одна строка его пятисложных четверостиший погружает в безмятежный мир – и все мои прежние устремления и бойкие фантазии разом остывают, словно их окатили водой: «Что там новизна, что там творчество – разве не в этом пятисловном четверостишии заключено предельное состояние души, доступное человеку?» – вот что словно шепчет мне кто-то. Что станется со мной дальше?.. Пока что я, хоть и сопротивляюсь изо всех сил «китайскому вкусу», всё же, подобно ребенку, который тайком жаждет взглянуть на лицо родителей, вновь и вновь возвращаюсь к нему.

Писал я это лет пять-шесть назад – но искушение не только не исчезло, а напротив, крепнет и углубляется. В детстве омлет нравился мне больше, чем сасими, теперь же всё наоборот. Как я уже где-то отмечал, из всей пищи западная кухня – худшая. А сакэ, быть может, из-за того, что я жил неподалеку от Нада Гого, где производится сакэ, так и вовсе оказалось вкуснейшим из напитков. Да если взять даже цвет кожи японцев – западная еда и столовые приборы как-то не гармонируют с нами.

В «Изголовье из трав» Сосэки есть слова: «Ни один западный десерт не обладает глубиной цвета ёкана» – и сейчас я вновь вспоминаю их. На белой коже европейцев яркие краски смотрятся сочно, на желтой коже азиатов выглядят глухо и мрачно. Мы, японцы, строим безвкусные дома, похожие на куски сахара, и облачаемся в кричащие европейские наряды. Но если вдуматься, это добровольное уродование собственного облика. И ведь это японское западничество – по большей части американомания, что еще невыносимее. Кривоногие коротышки в «стильных» янки-нарядах – точь-в-точь обезьянки.

Но что поделать? Жить в полутьме домов и носить неудобные кимоно – значит проиграть в борьбе за существование. Ныне царит переходная эпоха, и некоторые говорят: «Пусть усердно занимаются спортом, закаляют тела, чтобы сравняться с западными людьми – и через поколение-другое, возможно, мы перестанем быть обезьянами». Однако история не знает примеров успеха тех, кто отвергал собственную суть ради подражания другим. Подражатели вечно бредут по следам творцов. Пока мы копируем Запад, превзойти белого человека нам не удастся – даже если обезьяны наконец станут людьми.

* * *

В Иокогаме я был знаком с одним господином, который в детстве отправился в Америку, получил американское образование, окончил факультет искусств и наук Гарварда и вернулся на родину. По-японски он говорил плохо, зато английский знал превосходно и повторял: «Иностранцы в Иокогаме – невежды несносные. Собственной литературы и истории не знают. Когда они хвалят мой английский, это лишь раздражает меня. Хочется усмехнуться: да я знаю его лучше вас!»

Однажды этот господин встретился у меня дома с неким молодым человеком, завязалась беседа о литературе. Будучи выпускником западного университета и человеком самолюбивым, он ожидал почтительного отношения – и юноша поначалу действительно смотрел на него снизу вверх, осыпая вопросами. Но – о неожиданность! – молодой человек оказался куда осведомленнее в европейской литературе. Он сыпал катаканными[70] именами, о которых господин и не слышал, чем окончательно ошарашил его. После ухода юноши тот лишь развел руками: «Кто этот человек? Удивительный эрудит!»

А между тем юноша был всего лишь помощником кинорежиссера – не начинающим писателем, не литератором. Господин, только что вернувшийся из-за границы, не знал реалий: нынешние японские юноши, даже без особой любви к литературе, сплошь таковы. Классику Востока они не читают, зато жадно проглатывают переводы. Вряд ли в мире найдется молодежь, столь же нахватанная по верхам о литературах всех стран, как японская. Иные американцы считают Юджина О'Нила величайшим драматургом, но об Артуре Шницлере не слышали. Англичане, не ведая о других странах, превозносят Бернарда Шоу; французы – Анатоля Франса. А японский юноша ставит родное на второе место и рыскает по мировой литературе – ведь это «новое».

Но вся их эрудиция почерпнута из ужасающе плохих переводов. Когда я, изучая французский, прочел Мопассана в оригинале, то изумился: как