Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

непохож он на Мопассана в переводах! Нынешняя молодежь знает лишь переводного Мопассана. Конечно, это лучше, чем ничего. В мои студенческие годы переводы континентальной литературы часто делались с английского, теперь – реже, да и качество улучшилось. Однако при радикальном различии языков Европы и Японии такое проникновение западного синтаксиса грозит искоренением утонченной сжатости японской прозы.

Вот пример: в японском подлежащее в предложении не обязательно. Но на Западе, даже говоря о погоде, добавляют «It». Эта манера проникла и к нам: «Это был прекрасный день», «Он поступил так», «Я сделал эдак» – всё расписывается впустую. Оттого современный японский текст стал топорным и некрасивым. Нынешняя молодежь не читает «Повесть о Гэндзи» именно из-за опущенных подлежащих – а в этом-то и красота той прозы!

Но может, повзрослев, они всё же потянутся к восточной эстетике? Неужели им придется вовек удовлетворяться переводной литературой и американскими фильмами? Увы, беспокоиться нечего: к тому времени ориентализм уже вымрет. И тогда нам останется лишь смириться с участью обезьян.

* * *

Говорят, японцы умеют заимствовать достоинства других стран, чтобы восполнить свои недостатки. Впрочем, раньше мы имели дело с Китаем и Индией, а нынешний оппонент куда более своеобразен. Когда пассивная восточная культура сталкивается с натиском активной западной, не получится ли так, что в конце концов мы окажемся полностью завоеваны, без остатка утратив всё самобытное?

Допустим, я один упрусь и, сбежав в горную глушь, буду цепляться за восточные традиции. Но Япония – не Китай с его обширными просторами. В наших тесных краях материальная цивилизация проникает в самые отдаленные уголки: в мгновение ока прокладываются железные дороги и строятся фабрики. Пока вся страна не ассимилируется, этот поток не остановится.

Да и в личном общении с западными людьми мы постоянно чувствуем их подавляющее превосходство – они уверены в себе и бесцеремонны. Даже если мы считаем их невежественными и низшими, в спорах сдержанные японцы неизменно проигрывают – независимо от правоты. Хасэгава Нёдзэкан[71] как-то сказал: «Самые человечные лица – у китайцев, а у выходцев с Запада лица звериные». Бесспорно, при личной встрече их громовые голоса физически подавляют. Они не понимают нашего искусства безмолвного взаимопонимания – что тут поделаешь?

Недавно я спросил у одной гимназистки, которая живет по соседству: «Вы играете в теннис?» Она ответила: «Нет, родители не разрешают – говорят, от тенниса становишься слишком высокой». А вот другая история. У моего друга С. есть ребенок, который прекрасно успевает в школе, особенно в математике, но плохо знает английский. И ребенок, и родители переживают, наняли английскую гувернантку – но успеха нет. Я сказал С.: «Зачем так расстраиваться? Ваш ребенок – математический гений. Что полезнее в жизни: математика или языки? У чего больше применений? Ответ очевиден: у математики. Английский – не обязателен. Зачем ему разговорная практика? Он же не будет общаться с иностранцами каждый день, поэтому ясно, что он забудет всё, что выучил. А если он отправится за границу, то выучит язык сам, без усилий. Избавьтесь от гувернантки!»

Нынешние политики и педагоги, перекраивая все институты по западным лекалам – увеличивая часы английского в школах за счет японского и китайского и поощряя девушек заниматься спортом, как юноши, пытаются «сохранить наши прекрасные традиции и мораль». Это абсурд! Учиться создавать самолеты, радио и линкоры, но при этом «защищаться от радикальных идей» – наивно. Чиновники щеголяют во фраках и цилиндрах в праздники, восседают в креслах в канцеляриях – какое уж тут «сохранение традиций»? У них нет четкого плана: что сохранять, а что отвергнуть. Они действуют наобум, как ветер подует. Впрочем, как и большинство японцев. Мы все потерялись (я – не исключение). Плывем по течению, слепо подчиняясь духу времени. Одни кричат: «Иероглифы неудобны, надо избавиться от них!» – и предлагают перейти на ромадзи, но при этом не могут забыть красоту кандзи.

Мы – нация, разрывающаяся между прошлым и будущим, не способная ни отказаться от старого, ни полноценно принять новое.

* * *

Я часто задумываюсь: а действительно ли конституционная система и парламентаризм соответствуют японскому национальному характеру? Конституционализм – политика дискуссий, красноречия и демагогии. Однако, как я уже говорил, на Востоке чем значительнее человек, тем меньше он болтает. Не припомню, чтобы в древности среди великих государственных мужей были ораторы. В Японии те, кто мастерски владеет языком, обычно оказываются пустозвонами. После Реставрации Мэйдзи такие политики, как Окума Сигэнобу, Одзаки Юкио и Симада Сабуро[72], потерпели неудачу. Газеты клеймят грязные разборки в парламенте и порицают закулисные сделки партийных лидеров, но раз уж в депутаты пробиваются в основном невыносимые и вульгарные типы, исхода и ждать нельзя.

Напротив, закулисные переговоры как раз соответствуют японскому нраву. Серьезные намерения и здравые мысли рождаются лишь в тишине четырех с половиной татами, когда пять-шесть доверенных лиц неторопливо беседуют, склонившись друг к другу.

Я не призываю вернуться к монархическому деспотизму или феодализму, но неужели нельзя было создать новый строй, не подражая Западу, а более соответствующий нашему национальному характеру? Если бы западная культура не проникла к нам, разве Восток не развил бы свою особую политическую систему?

Допустим, мы не знали бы благ науки и не ведали о достижениях материальной цивилизации. Представить себе такой мир – не значит вообразить нечто ужасное. Без поездов и трамваев расстояния на земле не сократились бы так сильно. Примитивная медицина и гигиена избавили бы нас от проблемы перенаселения. Без массового производства и машинной индустрии наша одежда и утварь оставались бы тщательно изготовленными предметами ручной работы. Разве это не рай? Поскольку человеческое счастье остается неизменным, это едва ли можно назвать упадком цивилизации. Если бы не угроза западного завоевания и гибели страны, мы бы и сейчас прекрасно обходились без всего этого. Выходит, западные люди оказали нам медвежью услугу.

В конечном счете мы стоим перед выбором: либо упорно держаться восточных традиций, даже если это приведет к гибели, либо полностью ассимилироваться с западной цивилизацией. В этом смысле судьба восточных народов поистине проклята.

Всё, что я сказал, полно противоречий – и именно они причиняют мне страдания.

Танидзаки Дзюнъитиро[73]

Заметки о восточном вкусе

Перевод Мазая Селимова

Гу Хунмин – Восточное искусство

Когда я в прошлый раз затронул тему восточного мировоззрения в «О всяком разном», то неожиданно получил немало упреков. Я-то полагал, что горячо защищал Восток, но, к моему удивлению, меня обвинили в западничестве