Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

других. Так что развивать эти качества – дело благое. Однако, как я уже говорил, будучи по природе искусством пассивным, оно не способно к большому прогрессу и переменам. По сути, у восточных народов уже сотни тысяч лет есть лишь одна красота, и поколения поэтов повторяют ее вновь и вновь. Для них идеалом навеки остались стихи Ли Бо и Ду Фу, они не стремились – да и не нуждались – искать красоту вне традиции. В ней они находили неисчерпаемую глубину, и этого им хватало. Их целью было не новаторство, а достижение уровня древних.

Испытываем ли мы, современные люди, очарование этой восточной красотой? В юности – нет, но с годами большинство начинает чувствовать ее. Неизвестно, что произойдет через пятьдесят или сто лет, но у ныне живущих, тех, кому за сорок и больше, достаточно восточной крови, чтобы ощутить это. И в этом их конфликт и мука.

* * *

Когда я в прошлый раз высказал мысль, что последовательное возвращение к подлинному восточному мировоззрению неминуемо потребует отказа от всех достижений современной науки – железных дорог, телеграфа, аэропланов – и задал вопрос: «Неужели вы готовы мириться с подобными неудобствами? Или, отвергая материальную цивилизацию, равнодушно взираете на возможную гибель собственной страны?» – кто-то насмешливо заметил: «Вот оно, твое западничество!» Однако насмешка – не ответ. Если вы хотите, чтобы страна погибла, я хотя бы могу это понять. Или если вы утверждаете: «Отречение от материального прогресса не приведет к гибели нации», – тогда представьте доводы. Пустые декларации никого не убедят.

На уровне чувств я, безусловно, испытываю симпатию к восточной традиции. Глубокую привязанность азиата к собственному культурному наследию можно считать естественной. Более того – если мы не найдем способа сохранить и защитить нашу уникальную цивилизацию, Восток неизбежно превратится в духовную колонию Запада. Но каким образом возможно гармонизировать современную социальную организацию с древними социальными устоями? Именно этот вопрос требует разрешения.

Акутагава Рюноскэ

Литературное, слишком литературное (дискуссия о бессюжетном романе)

(«Кайдзо», май 1927)

Перевод Евгении Чертушкиной

21. «Данте» Масамунэ Хакутё

Статья о Данте Масамунэ Хакутё превосходит работы его предшественников. Во всяком случае, с точки зрения уникальности она не уступает статье Кроче. Мне нравится ее читать. Масамунэ практически не обращает внимание на «красоту» Данте – наверняка он делает это нарочно. А может быть, так получилось само собой. Покойный Уэда Бин[74] тоже был одним из исследователей Данте, более того, он пытался перевести «Божественную комедию». Но, как следует из его рукописи и заметок на полях, он не пользовался итальянским оригиналом, а основывался на английском переводе Кейли. Пожалуй, смешно расписывать «красоту» Данте, основываясь на английском переводе (я не читал других), однако несомненно, что до некоторой степени ее можно осознать даже в таком виде.

«Божественная комедия» – самооправдание Данте в поздние годы жизни. Безусловно, он, как и все мы, полагаю, нуждался в защите, когда его обвинили в растрате средств из казны. Однако рай Данте кажется мне несколько скучным. Не потому ли, что мы фактически в аду? Или потому, что и Данте не смог выкарабкаться из чистилища?..

Среди нас нет сверхлюдей. Даже выносливый Роден – и тот страдал, когда подвергся критике за знаменитую статую Бальзака. Данте, вынужденный бежать с родины, тоже, без сомнения, страдал. В частности, то, что после смерти он стал призраком и являлся своему сыну, обнаруживает «темперамент Данте», который унаследовали его дети. Данте, как и Стриндберг, выбрался со дна ада. Чистилище «Божественной комедии» на самом деле наполнено радостью, как после выздоровления.

Однако всё это, по всей видимости, не помогает приблизиться к Данте. В статье Масамунэ раскладывает Данте по полочкам. В ней представлены не какой-то XIII век или Италия, а всего лишь мир, в котором мы живем. Мира, только мира – таково желание не одного Данте. Этого желал и Стриндберг. Я люблю Данте у Масамунэ за то, что тот его не возвеличивает. А Беатриче, как говорит Масамунэ, гораздо больше похожа на ангела, чем на женщину. Если бы мы, прочитав Данте, увидели перед собой Беатриче, то наверняка разочаровались бы.

Пока я писал этот текст, неожиданно вспомнил Гёте. Фридерика[75], изображенная Гёте, – само воплощение трогательности. Но профессор Боннского университета Нэкер заявил, что Фридерика не обязательно такова. Конечно, идеалисты вроде Дюнцера[76] в это не верят, однако сам Гёте признает, что слова Нэкера не были ложью. И это еще не всё: говорят, что селение Зезенгейм, где жила Фридерика, тоже отличалось от того, что описывал Гёте. Людвиг Тик взял на себя труд посетить эту деревню, о чем, по его словам, даже «пожалел». То же самое, скорее всего, относится и к Беатриче. Но даже если Беатриче – не настоящая Беатриче, в ней отображается Данте. До последних лет своей жизни Данте мечтал о так называемой «вечной женщине». Однако эта «вечная женщина» живет не иначе, как на небесах. Мало того, этот рай полон «сожалений о несделанном». Точно так же, как в аду разворачиваются объятые огнем картины «раскаяний о содеянном».

Читая статью о Данте, я будто видел глаза Масамунэ под железной маской. Древние говорили: «Цвет твоих глаз тем яснее, чем глубже в них кроется невысказанная печаль». Также и цвет глаз Масамунэ: мне он непонятен, и я трепещу от страха. Возможно, у него стеклянные глаза.

22. Тикамацу Мондзаэмон

Недавно впервые за много лет я посетил кукольное представление вместе с Танидзаки Дзюнъитиро и Сато Харуо. Куклы красивее актеров, особенно когда неподвижны. Но темные кукловоды имеют жутковатый вид. Гойя часто размещал нечто подобное на заднем плане картин. Пожалуй, за нами тоже стоят такие кукловоды – например, жуткая судьба.

Но я хочу поговорить не о куклах, а о писателе Тикамацу Мондзаэмон. Тем более что пьеса «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей»[77] натолкнула на размышления. Тикамацу, в противовес реалисту Сайкаку, прославился как идеалист. Мне неизвестно мировоззрение Тикамацу: сожалел ли он, как мы малы и ничтожны, вознося взгляд в небо, или просто хотел узнать погоду на завтра? Сегодня это не ведомо никому. Если судить только по пьесам для кукольного театра дзёрури, Тикамацу вовсе не идеалист. Но что же такое идеалист?

Сайкаку – реалист в литературе. В то же время он и реалист в отношении взглядов на жизнь (во всяком случае, если судить по его сочинениям). Однако быть реалистом в литературе –