Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Доппо встал ногами на землю. Затем, как и все люди, встретился лицом к лицу с дикой жизнью. Но поэт внутри него всегда оставался поэтом. Острый ум заставил его на пороге смерти создать «Записки больного». С другой стороны, в этом же состоянии он написал стихотворение в прозе «Дождь в пустыне» (?).

Если назвать наиболее совершенные из всех сочинений Доппо, то это «Честный человек» и «Бамбуковая калитка». Однако нельзя сказать, что они полностью раскрывают Доппо как поэта и романиста, я нахожу Доппо наиболее гармоничным – или наиболее счастливым – в коротких произведениях, как, например, «Охота на оленей» (ранние сочинения Накамуры Сэйко[99] похожи на эти сочинения Доппо).

Все писатели-натуралисты шли по пути самосовершенствования. Но Доппо – единственный, кто иногда взмывал в воздух…

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», май 1927)

Перевод Мазая Селимова

Ответ на эссе Акутагавы Рюноскэ

Я прочитал эссе Акутагавы «Литературное, слишком литературное». Не имею особого желания вступать в полемику – подобные споры бесконечны, – но хотел высказать несколько мыслей. Подобно тому, как Акутагава обращался не только лично ко мне, так и мой ответ предназначен не исключительно ему. Скорее, я хотел бы, чтобы его прочитали все.

Вообще, устанавливать правила того, «каким должно быть» произведение – не только роман, но и любое искусство, – самое пагубное, что можно придумать. Искусство – живой организм. Оно развивается и совершенствуется вместе с человечеством. Сколько ни устанавливай заранее правил о том, «каким оно должно быть», редко когда получится им соответствовать.

Возьмем, к примеру, классическую драматургию с ее единством времени и места. В конце концов от него отказались. В Японии были бесконечные споры о плоском изображении, о недопустимости субъективности – но стоило появиться талантливым произведениям, нарушающим эти каноны, как все эти правила пошли прахом. То же и с вопросом, «должен ли роман иметь сюжет», – если появляется по-настоящему сильное произведение, способное тронуть людей, уже неважно, соответствует оно правилам или нет. В эпоху расцвета натурализма случайные шедевры иного направления обязательно критиковали за нарушение канонов – это дурная привычка японского литературного мира, которая потомкам покажется смешной. (Кстати, и сейчас нередко произведения отвергают с порога, просто называя их «буржуазной литературой».)

Должен ли роман иметь сюжет

Однако в сегодняшней Японии еще сохранились пагубные влияния эпохи натурализма – и авторы, и читатели по-прежнему склонны считать дешевые исповедальные романы чем-то возвышенным и глубоким. Это тоже своего рода догма. Именно для борьбы с этим заблуждением я так настойчиво выступаю за романы с сюжетом. Как верно заметил Акутагава, пожалуй, ни в одной стране нет такого засилья исповедальной прозы, как в Японии. Роман по своей сути должен рассказывать людям занимательные истории. «Повесть о Гэндзи» была написана придворной дамой по просьбе императрицы: «Нет ли каких интересных историй?» Так же обстояло дело во времена Шекспира, Сайкаку, Тикамацу, Сюнсуй. Известно письмо Тикамацу, где он радуется успеху своей пьесы «Битвы Коксинги»: «Горы и поля – всё Коксинга!» Хотелось бы, чтобы и сегодня в литературе сохранялась эта непосредственность, без излишней мудрености.

Ныне в литературных кругах занимательный сюжет считается признаком низкопробной популярной культуры. Из-за такого подхода по-настоящему качественных популярных романов крайне мало. Исповедальная проза сама по себе не плоха, но ей следовало бы занимать лишь одну-две десятых всего литературного пространства. Вполне нормально, если писатель за всю жизнь создаст одно такое произведение.

Вообще, наша литературная среда стала уж слишком скованной. Правда, такая нервозность характерна не только для литературного мира – возможно, это особенность нашего национального характера. Впрочем, я отнюдь не призываю авторов идти легким путем. Чтобы не быть неправильно понятым, скажу прямо: сегодня писателям не хватает духа старых мастеров, их преданности искусству. У мастеров прошлого стремление к совершенству было куда сильнее, чем у нынешних писателей.

Идеальная композиция

Идеальная композиция – это, иными словами, красота архитектуры. Поэтому для ее полного раскрытия требуются пространство и развитие. Акутагава утверждает, что даже в хайку присутствует идеальная композиция, и, наверное, он скажет то же самое о чайном домике. Однако там нет ощущения многослойного нагромождения. Не хватает того, что сам Акутагава называет «физической силой, необходимой, чтобы выдавать один за другим романы». И я искренне убежден: отсутствие этой физической силы – серьезнейший недостаток японской литературы.

Позволю себе откровенность: даже среди авторов коротких рассказов разница между Акутагавой и Сигой именно в наличии физической силы. Глубокое дыхание, мощные руки, упругая поясница – даже в коротком рассказе настоящее мастерство ощущается именно так. В романах же слабые авторы быстро выдыхаются, тогда как великие произведения поражают красотой нагнетаемых событий, подобно извилистым горным хребтам. Вот что я называю физической силой.

В «Повести о Гэндзи» физическая сила не бросается в глаза, но там в изобилии представлены изящные, трогательные эмоции в японском стиле, есть и завязка, и развязка, и смысловые переклички – поистине это величайшее в нашей литературе произведение, обладающее беспрецедентной композицией. Однако «Сатоми и восемь псов»[100] Бакина – это не только подражание Китаю, но и весьма шаткая конструкция. В пьесах кабуки периода Токугава тоже встречаются запутанные сюжеты, но они сложны искусственно, развитие событий неестественно, геометрической стройности нет. Яркий пример – «Пионовый фонарь» Энтё. «Пионовый фонарь» из «Новых историй при свете лампы» – совсем короткий, но цельный и невероятно изысканный рассказ. А вот вдохновленный им «Пионовый фонарь» из-за лишних сюжетных линий теряет единство, впечатление от мистической истории смазывается, а изысканность подменяется пошлостью.

Из упомянутых Акутагавой авторов – Кёка, Хакутё, Тон, Масао, Харуо, Кодзи, Кан – только Кёка обладает в полной мере талантом композиции. (Я еще не читал «Многоликую душу Будды» господина Сатоми, так что не могу судить.) А самым выдающимся произведением в этом плане со времен Мэйдзи, пожалуй, является «Три жены» Коё. Столь безупречно выстроенных, законченных романов в японской литературе и так немного.

К слову, Сайкаку – мастер короткой прозы, но его рассказы производят впечатление длинных романов, составленных из множества вставных новелл, как «Тысяча и одна ночь». Читал я их много лет назад и уже забыл, но такие вещи, как «Вечная сокровищница Японии» или «Сопоставление дел под сенью сакуры», поражают неиссякаемым потоком сюжетов, создающим ощущение бездонного источника. (Кажется, Кода Рохан утверждал, что автором