Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Поэтический дух

Я не вполне понимаю, что Акутагава подразумевает под «поэтическим духом». Он утверждает, что романы без явного сюжета ближе всего к поэзии, наиболее чисты – на Западе это Жюль Ренар, у нас – короткие рассказы Сиги Наои. И что именно чистота определяет ценность художника.

В то же время он говорит: «Я не считаю наивысшей формой искусства прозу, в которой нет сюжета, похожего на „сюжет“… и в моих новеллах, как правило, есть сюжет». И добавляет: «Я тоже не собираюсь писать одну прозу с „сюжетом“ без сюжета». Однако тут же признается: «Я принадлежу к числу тех, кто предпочел бы оставить единственную строку Бодлера, чем всю „Жанну д'Арк“ Анатоля Франса».

О себе же он заявляет: «Я крайне непоследовательный писатель». Бессюжетный роман, по его словам, «в наибольшей степени похож на поэзию», а поэтический дух – «лирическая поэзия в самом широком смысле этого слова», которая, конечно, может присутствовать где угодно, но при этом лишена интереса масс. Хотя страницы Стендаля, утверждает он, переполнены поэтическим духом.

Акутагава говорит, что, критикуя себя, осуждает и меня: «Мы все можем лишь то, что можем. Не знаю, подходят ли мои способности для создания таких романов… Я пишу романы лишь потому, что эта форма вмещает всё что угодно». Но, видя, как он мечется между крайностями, я сомневаюсь, порицает ли он себя. А уж быть критикуемым им – благодарю покорно.

В конечном счете всё сводится к различию в темпераментах. Если мои слова были грубы или недостаточно уважительны – прошу простить, полагаясь на нашу привычную откровенность.

* * *

Бесспорно, «эклектичность уступает чистоте». Однако считать, что величие Гёте как крупнейшего поэта всех времен объясняется в основном его эклектичностью, несколько ошибочно. Величие Гёте в том, что при всей масштабности он не теряет чистоты. Масштабность – не то же самое, что эклектичность. Мы преклоняемся перед Гёте за то, что его творчество, подобно ковчегу, вмещает всё на свете и не производит впечатления хаотичного нагромождения, но являет собой гармоничный порядок, где каждая вещь занимает свое место.

Вообще, немецкая литература слишком перегружена идеями, ей не хватает мягкости, она кажется мне жестковатой и колючей – не по душе мне такая. Но Гёте – исключение. Подобно великой реке, его творчество, становясь то заливом, то бурным потоком, то глубокой пучиной, то озером, словом, меняясь тысячами способов, течет плавно и неторопливо. Его стиль, хранящий внутри суровость осенних заморозков и летнего зноя, снаружи обволакивает читателя весенней негой. В нем есть безмятежность и изящество Коё, но в глубине таится страстность и резкость Стриндберга.

Бальзак подавляет, но порой кажется пугающим, как личина демона; Достоевский глубок, но полон тревоги. Лишь один Гёте, не суетясь и не волнуясь, являет миру дарованную небом красоту, сохраняя на величавом лице улыбку. В благородстве с ним не сравнится даже Толстой. Нам же, мелким сошкам, будто у подножия великой горы, остается лишь благоговейно опускать кисть и воздыхать.

Роман в Японии

На Востоке романы всегда считались низшим жанром по сравнению с другими видами литературы, и это печально. Если бы они не рассматривались просто как чтиво для женщин и детей, если бы мужчины посвящали им жизнь, а благородные мужи не стыдились их писать, если бы, как на Западе, в них поднимались политические и социальные проблемы – тогда, несомненно, великие умы оставили бы нам выдающиеся произведения.

Скажем, авторы «Неофициальной истории Японии» или «Заветных речей» наверняка писали бы романы – и те оказались бы живее, доходчивее и долговечнее, чем их китаизированные исторические труды. Говорят, «Неофициальная история Японии» – прекрасный образец японского стиля в китайской прозе, но лично я не вижу в этом ничего хорошего. Описания тех же событий в «Повести о доме Тайра» куда тоньше и выразительнее. Зачем такому таланту, как Санъё, понадобилось корпеть над текстом, намеренно составленным из заимствованных китайских иероглифов? Да еще в японском варианте китайской прозы – это и вовсе странно. Как если бы, не справившись с настоящим английским, кто-то стал писать на «японском английском». Почему бы не сделать шаг вперед и не написать на родном языке? Когда задумываешься об этом, усилия Санъё кажутся напрасными. И таких бесполезных трат энергии, уверен, было немало и помимо него.

«Список княжеских родословных» или «Дополнения к чтению истории», написанные на японском, и сегодня не утратили блеска. Их лаконичная и ясная проза напоминает исторические романы Мори Огая. Если бы такие люди, как Хакусэки или Сорай, подобно Огаю или Бернарду Шоу, посвятили себя художественной литературе, возможно, они создали бы нечто поистине уникальное. Мы упустили такую возможность – и это до сих пор вызывает сожаление.

* * *

В старину автор «Сарасина никки», дочь Сугавара-но Такасуэ, в возрасте одиннадцати-двенадцати лет, находясь в провинции Кадзуса, писала: «Днем в досужие часы, или сумерничая, сестрица, мачеха и другие женщины пересказывали отрывки из того или иного романа моногатари, например, о принце Гэндзи. Я слушала, и интерес мой всё более разгорался. Разве могли они по памяти рассказывать столько, сколько мне бы хотелось! В своей страсти я была столь неуемна, что для меня вырезали будду Якуси в мой рост, и вот, потихоньку от всех, я омывала как положено руки, затворялась и, павши ниц перед изваянием, молила: „Сделай, чтобы мы скорее поехали в столицу! Говорят, там много повестей и романов – покажи мне их все!“»[101]

Позже, попав наконец в столицу, она смогла одолжить и прочитать множество историй: «И вот, я получила от нее все пятьдесят с лишним свитков повести о Гэндзи в особом ларце, и еще повесть о Тюдзё Аривара, и „Тогими“, и „Сэрикава“, „Сирара“, „Асаудзу“. Как же велика была моя радость, когда я принесла домой всё это, увязанное в один узел. Повесть о Гэндзи, о которой я так мечтала, которую видела краем глаза, но по-настоящему не знала, теперь я могла рассматривать, неспешно вынимая свиток за свитком, начиная с самого первого, и никто не мог помешать мне, покуда я расположилась у себя за пологом, – что по сравнению с этим счастьем даже участь самой императрицы!»

Она также признавалась: «Но вот однажды во сне предо мной явился благородного вида монах в желтом облачении и изрек: „Поскорее затверди наизусть пятый свиток Лотосовой сутры“. Людям я не рассказала увиденный сон и