Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

то, что научные знания Мурасаки Сикибу не были настолько продвинутыми, чтобы ссылаться на разницу в темпераменте) я ощутил, что Танидзаки настоятельно предостерегает меня. Пользуясь случаем и повторно отвечая сейчас на вопросы Танидзаки, скажу, что причина, по которой я выпускаю свой пар (если на время оставить спор в стороне), заключается не только в величавом ритме текста «О всяком разном». А в том, что я вспомнил, как когда-то во время ночной поездки в автомобиле Танидзаки Дзюнъитиро читал для меня лекцию по искусству.

30. Зов дикой природы

Когда некоторое время назад я увидел «Таитянскую женщину» (?) Гогена на выставке японского художественного объединения, то ощутил какое-то отторжение. Женщина оранжевого цвета с воинственным видом стояла на фоне украшений, буквально источая запах кожи дикарки. Этого было достаточно, чтобы я почувствовал некое отвращение, которое только усиливалось от явного диссонанса с красивым фоном картины. Любая из двух картин Ренуара, выставлявшихся в Академии художеств в Киото, безусловно, выигрывала у этой работы Гогена. В частности, картина с миниатюрной обнаженной женской фигурой была весьма очаровательна. – Так я тогда думал. Но по прошествии лет оранжевая женщина Гогена начала меня пугать. Испытываемое мной чувство было такой мощи, будто я в действительности подпал под чары таитянки. При этом француженки всё же не потеряли шарма в моих глазах. Если пуститься в рассуждения о красоте внешности, в конечном счете я однозначно предпочел бы француженку таитянке…

Я чувствую нечто похожее на это противоречие и в литературе. Более того, я чувствую, что в литературной критике разных писателей есть таитянское и французское направления. Гоген – по крайней мере тот Гоген, которого я видел, выразил человека-зверя в виде оранжевой женщины. Вдобавок он выразил его намного явственнее, чем художники-реалисты. Некоторые литературные критики – например, Масамунэ Хакутё оценивают работу по большей части по тому, выражен в ней человек-зверь или нет. Но другие литературные критики – например, Танидзаки Дзюнъитиро – по большей части оценивают не столько человека-зверя, сколько красоту картины, изображающей человека-зверя. (Правда, критерии не ограничиваются этими двумя. Определенно, существуют стандарты как практической, так и социальной морали. Однако они меня мало интересуют. И я убежден, что и в отсутствии этого интереса нет ничего удивительного.) Конечно, таитянское направление не обязательно несовместимо с французским. Различия между ними неочевидны, как и любые различия, возникшие на этой земле. Но, коль скоро мы приводим в пример две школы, нужно во всяком случае признать, что разница между ними существует.

Согласно так называемой эстетике Гёте – Кроче – Спингарн[103], эти различия, пожалуй, исчезнут, подобно туману, вместе со словом «выражение». Однако реальность в том, что часто при завершении той или иной работы мы, или по меньшей мере я, оказываемся на распутье. Классические художники умели за раз преодолевать это распутье. Возможно, именно в этом заключается причина, почему мы, маленькие люди, не можем достичь их. Ренуар – во всяком случае, тот Ренуар, которого я видел, – с этой точки зрения, может, гораздо ближе к классическим художникам, нежели Гоген. Но женское естество этого оранжевого человека-зверя так и притягивает чем-то меня к себе. Неужели я единственный, кто ощущает внутри себя этот «зов дикой природы»?

Я, как и все ровесники – любители пластического искусства, – легко увлекся ван Гогом, преисполненным мрачной силы. В какой-то момент я заинтересовался Ренуаром, который доводил элегантность до абсолюта. Возможно, так во мне взыграл столичный житель. В то же время не могу отрицать, что мною двигало и желание пойти наперекор тогдашним ценителям, стремившимся принизить Ренуара. Но по прошествии более чем десяти лет я нахожу, что великолепно завершенная работа Ренуара по-прежнему восхищает меня. Однако кипарисы и солнце ван Гога меня соблазняют. Может, это чувство отличается от соблазна, вызванного оранжевой женщиной, но это всё равно что стимулировать, так сказать, художественный аппетит. Что-то в глубине души, что отчаянно ищет выражения.

К тому же я точно так же, как испытываю странную привязанность к Ренуару, люблю изящные вещи и среди произведений литературы. Те, кто гулял по «эпикурейскому саду», не смогут забыть его очарования. В особенности мы, городские жители, с этой точки зрения более падки, чем другие. Конечно, зов пролетарской литературы не может не действовать на меня. Но гораздо больше меня трогает эта проблема. Трудно стать чистым и неподдельным. Однако среди лично знакомых мне писателей есть те, кто – во всяком случае, внешне – находятся в этом состоянии. Я всегда ощущаю некоторую зависть к ним.

Согласно ярлыку, навешенному на меня кем-то, я принадлежу к так называемой «школе искусства». (Надо полагать, что такое название, как и атмосфера, породившая такое название, возможны только в Японии.) Я создаю свои произведения не для того, чтобы совершенствовать свою личность. И уж тем более не для того, чтобы реформировать социальную структуру. Я создаю произведения только для того, чтобы совершенствовать поэта внутри себя. Или чтобы совершенствовать себя как поэта и журналиста. Следовательно, и «дикий зов» игнорировать мне не под силу.

Один друг прочитал мой текст, в котором я выразил недовольство поэзией Мори Огая, и раскритиковал за то, что я безжалостен и неумолим по отношению к нему. Я не испытываю – во всяком случае, сознательно – никакой враждебности по отношению к Мори Огаю. Нет, я скорее отношусь к тем, кто беззаветно уважает его. Однако несомненно то, что я завидую и ему. Мори Огай не из тех писателей, кто смотрит только перед собой, подобно запряженной лошади. Более того, с присущей ему силой духа он ни разу не огляделся по сторонам. Пафнутий в романе «Таис» молится не Богу, а Иисусу из Назарета, сыну человека. Наверное, причина, по которой Мори для меня всегда был окружен ореолом недоступности, состоит в том, что я молюсь на него так же, как и Пафнутий.

31. Зов Запада

Я чувствую «зов дикой природы» в оранжевой таитянке Гогена. Однако также я чувствую «зов Запада» в «Молодом Будде» Редона (в коллекции Цутиды Бакусэна?). Всё-таки я не могу оставаться безучастным и к «зову Запада». Танидзаки Дзюнъитиро также чувствует внутренний антагонизм Востока и Запада. Однако «зов Запада» в моем понимании может несколько отличаться от «зова Запада» Танидзаки. По этой причине я решил написать о «Западе», как я его чувствую.

Я всегда обращаюсь к «западному» в себе через изобразительное искусство. Произведения литературы, особенно проза, вопреки ожиданиям, не показательны в этом отношении. И одна из причин, скорее всего, в том, что между Востоком и