Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

даже не подумала учить наизусть сутру – душа моя всецело занята была романами. Надо сказать, что в то время собою я была нехороша, но думала, что повзрослею и расцвету небывалой красотой, и у меня непременно будут длинные-длинные волосы… Я мечтала стать похожей на Югао, возлюбленную блистательного Гэндзи, или на деву Укифунэ, любимую генерала Удзи, – на удивление вздорные и тщетные помыслы!»

Из этого видно, что душевный склад юных литературных энтузиасток не изменился с древних времен. Разве что в эпоху Хэйан можно было вырезать статую Будды в свой рост, чтобы вымолить возможность читать романы. В те времена повести не считались низким жанром среди образованной аристократии и искусство повествования, несомненно, достигло значительного прогресса. Хотя такие произведения, как «Тогими», «Сэрикава», «Сирара» и «Асоудзу», упомянутые в дневнике, не сохранились, их должно было быть немало.

Дошедший до нас «Цуцуми Тюнагон моногатари» – изысканный сборник рассказов, который мог создать только опытный автор. Возьмем начало «Сёсё, срывающего цветы»: «Побуждаемый лунным светом, он вышел глубокой ночью. Хотя и жаль было оставлять ту, о ком он думал, возвращаться было далеко. По мере продвижения в маленьких домиках не слышно было привычного храпа, и в безоблачном лунном свете цветущие деревья тонули в дымке…»

Или начало «Кстати…»: «Весенним днем, когда он предавался размышлениям, люди в столовой говорили: „Видно, тюнагон прибыл. Явственно чувствуется его изысканный аромат…“»

Эти внезапные погружения в самую суть событий демонстрируют проницательность, сравнимую с рассказами Сиги Наои или Сатоми Тона. Если бы развитие шло в этом направлении, японская проза достигла бы невероятных высот. Почему же после периода Камакура она пришла в упадок? Было ли это связано с угасанием мирского, гедонистического буддизма эпохи Хэйан и приходом дзэн-буддизма и неоконфуцианства из Китая?

Акутагава Рюноскэ

Литературное, слишком литературное (дискуссия о бессюжетном романе)

(«Кайдзо», июнь 1927)

Перевод Евгении Чертушкиной

29. Снова ответ Танидзаки Дзюнъитиро

Я прочитал «О всяком разном» Танидзаки Дзюнъитиро и еще раз захотел вернуться к этому тексту. И мое желание, разумеется, продиктовано не только тем, чтобы ответить Танидзаки. Редко когда в этом мире встретишь собеседника, с которым можно спорить без боязни ущемить свою внутреннюю свободу. Я нашел такого человека в Танидзаки. Возможно, он сочтет это пустяком. Но если он просто выслушает меня, я уже буду счастлив.

Бессмертно не только искусство. Наши теории искусства тоже бессмертны. Интересно, до каких пор мы будем дискутировать о том, что такое искусство? Определенно, я стираю перо, размышляя на такую тему. Но если, так сказать, побросаться идеями ради того, чтобы обозначить свою позицию, то, возможно, я, как говорит Танидзаки, беспорядочно мечусь туда-сюда. Скорее всего, это так. Может, в этом виноват злой рок – но мне не хватает решимости стремглав мчаться вперед. К тому же если я ее наберусь – вероятно, потерплю неудачу. Примером того может послужить то, что я заговорил о романе, в котором нет сюжета, похожего на «сюжет». Однако я сказал, как и процитировал Танидзаки, что «именно чистота определяет ценность художника». Это, конечно, не противоречит моим словам о том, что я не считаю роман с сюжетом без сюжета наивысшей формой искусства. Я пытаюсь увидеть, насколько ясно в романе или пьесе проступает лицо чистого художника. (Проза с сюжетом без сюжета – например, романы японских натуралистов – не всегда такова.) Ответ на вопрос Танидзаки о том, что он не понимает, что такое поэтический дух, найдется в этих нескольких строках.

Думаю, мне также стала понятна «физическая сила» Танидзаки. Я тоже не отрицаю, что японской литературе, особенно современной, ее не хватает. Однако если, как говорит Танидзаки, эта сила проявляется не только в длинных произведениях, то и упомянутые мной ранее писатели ей наделены. Правда, это относительный вопрос, так что, пожалуй, бессмысленно обсуждать наличие или отсутствие силы на основании какого-то стандарта. Еще я совершенно не могу согласиться с тем, что причина того, что я не достигаю уровня Сиги Наои, заключается «в наличии физической силы». Танидзаки ставит меня даже выше, чем я сам. «Нам не следует говорить о своих недостатках. Ведь даже если мы сами не скажем о них, на это обязательно укажут нам другие». Мериме в своем сборнике писем цитировал такие слова умудренного опытом дипломата. Я тоже намерен хотя бы отчасти придерживаться этих слов.

Слова Танидзаки о том, что «величие Гёте в том, что при всей масштабности он не теряет чистоты», весьма точны. Они и у меня не вызывают возражений. Однако если есть непоследовательные великие поэты, то без свойства чистоты великих поэтов нет. Следовательно, то, что делает великих поэтов великими, – во всяком случае, то, благодаря чему их имена передаются последующим поколениям, – это непоследовательность. Танидзаки, должно быть, считает слово «непоследовательный» недостойным. Я назвал так Гёте, и это не значит, что он «беспокойный». Словами Танидзаки, это «масштабный». И разве этому масштабу не придается большое значение при оценке поэтов прошлого? Те, кто считает Бодлера и Рембо великими поэтами, не создают ореола славы над Гюго. Мне вполне понятны их чувства. (От природы Гёте обладает силой возбуждать нашу ревность. Даже поэты, которые не завидуют гениям своего времени, нередко негодуют по отношению к Гёте. Однако мне, к несчастью, даже не хватает смелости на то, чтобы выказывать ревность. Гёте, согласно его биографии, кроме авторских гонораров, регулярно получал пенсию и денежные пособия. Независимо от его гениальности, не учитывая также среду и образование, которые способствовали развитию его гениальности, а также, наконец, физического здоровья, которое порождало его энергию, я наверняка не единственный, кто уже только поэтому ему завидует.)

Это не ответ Танидзаки. Я хочу выпустить пар по поводу слов Танидзаки о том, что различие наших точек зрения «всё сводится к различию в темпераменте». В одном из отрывков дневника Мурасаки Сикибу, которую так любит Танидзаки, есть такое высказывание: «Лицо Сэй-Сенагон всегда выражает самонадеянность. С умным видом уснащает она свои писания иероглифами, но если вглядеться повнимательнее, то окажется, что они весьма далеки от совершенства. Люди, тешащие себя мыслью, что они лучше других, непременно окажутся хуже их и кончат плохо, а тот, кто мнит себя изысканным и намеренно выказывает свою привязанность к изящному даже в самую неподходящую минуту, перестает быть самим собой и выглядит неискренним. Как может судьба оказаться к ним благосклонной?»[102]. Я не претендую на роль девушки из знатной семьи со стойким мужским характером. Но при чтении этого текста (делая скидку на