Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

хочу, чтобы и каждое слово критики давалось потом и кровью. Что считать первичным в критике? Возможно, у каждого свое мнение, и реальная сложность в том, чтобы выделить из этого множества теорий так называемую «истинную критику». Однако независимо от того, что у каждого своя теория на этот счет, всё же нет иного выбора, кроме как отстаивать свои убеждения и выражать сомнения. Масамунэ Хакутё великолепно проделал такую работу в «Литературной критике» и «О Данте». Возможно, доводы Масамунэ содержат некоторые недостатки. Однако будущие поколения, как однажды сказал и Лассаль, «будут ценить нашу страсть, а не винить за наши промахи».

Миякэ также говорил: «Есть опасность того, что, отдавая критику на откуп романистам, мы скорее замедляем процесс развития литературы». Когда я это прочитал, на ум пришли слова Бодлера: «Критик редко становится поэтом, но во всяком поэте, безусловно, дремлет критик». В действительности поэт, вне всякого сомнения, тоже критик. Но обладает ли этот критик силой достаточной, чтобы довести критику до совершенства литературной формы? – Другой вопрос. Наверняка я не единственный, кто надеется на появление так называемого «истинного критика», по выражению Миякэ.

Японский Парнас связан определенными условностями. Например, когда поэт Муро Сайсэй пишет романы или пьесы, это совершенно не считается побочной работой. Однако когда романист Сато Харуо пишет стихи, дело обстоит, как ни странно, наоборот. (Я помню, сам Сато как-то с возмущением говорил: «Мои стихи – вовсе не побочная работа».) Если бы мы подсчитывали факты, сопутствующие «разносторонности писателя», этот бы точно был одним из них. Всё же то же самое справедливо и по отношению к писателям-критикам. Я прочитал третий том «Полного собрания сочинений Огая» и понял, насколько Огай-критик превосходит «профессиональных критиков» того времени. Одновременно я понял, как печальна эпоха без таких критиков. Если бы мы задались целью подсчитать критиков эпохи Мэйдзи, я бы причислил к ним Масаоку Сики вместе с Мори Огаем и Нацумэ Сосэки. Озорник и шутник из Токио Сайто Рёку[108] заимствовал, с одной стороны, идеи из западных исследований Мори Огая, с другой – из японских и китайских исследований Коды Рохана, но в конечном итоге так и не стал достойным критиком. (Тем не менее я всегда сочувствовал Сайто Рёку, который так и не закончил ничего, кроме дзуйхицу. Во всяком случае, Рёку был писателем.) Но это отступление.

В эпоху Мэйдзи Огай, будучи критиком, подготовил почву для становления натурализма в литературе. (К тому же парадоксальная судьба сделала Огая антинатуралистом в эпоху натурализма. Возможно, так случилось потому, что он видел дальше других. Однако как бы там ни было, нужно сказать, это парадоксально, даже Мори Огай, в конце 1880-х – начале 1890-х годов почитавший Золя и Мопассана, стал одним из антинатуралистов.) Если нашу нынешнюю эпоху также назвать эпохой критики, то, как говорит Миякэ: «Разве мы не чувствуем отчаяния по поводу грядущего расцвета японской литературы?» Если бы по счастливой случайности эти слова отражали глубокое волнение одного Миякэ, интересно, с каким спокойствием мы могли бы ожидать появления новых писателей? Или, наоборот, с беспокойством?

Скорее всего, «истинный критик» возьмется за перо и напишет критику, чтобы отделить зерна от плевел. Я тоже иногда ощущаю такое жгучее желание. Однако по большей части я пишу для себя – только лишь для того, чтобы потешить собственный ум. В этом отношении и критика для меня – практически то же самое, что написать роман или сочинить хокку. Прочитав тезисы Сато и Миякэ, я в первую очередь решил подготовить этот текст как предисловие к своей критике.

Постскриптум: после того, как я закончил этот текст, благодаря Хорики Кацудзо узнал, что Уно Кодзи также назвал свою критическую статью «Литературное, слишком литературное». Я не подражаю Уно и уж тем более не собираюсь выступить с ним единым фронтом против пролетарской литературы. Просто случайно придумал этот заголовок, чтобы обсуждать исключительно литературные проблемы. Надеюсь, Уно поверит мне.

33. Неосенсуалисты

Возможно, обсуждать достоинства или недостатки неосенсуалистов уже несвоевременно. Но, прочитав их произведения, а также рецензии на них, я ощутил потребность что-нибудь написать.

Кто бы что ни говорил, в любую эпоху поэзия развивается благодаря неосенсуалистам. Вывод Муро Сайсэя о том, что «Басё был величайшим новатором периода Гэнроку», безусловно попадает в самую точку. Басё всегда стремился стать новатором в литературе. Поскольку романы и пьесы содержат в себе поэтические элементы (то есть представляют собой поэзию в широком смысле) мы всегда должны ждать неосенсуалистов. Помнится мне, каким крайним неосенсуалистом был Китахара Хакусю. (Слова «высвобождение чувств» были лозунгом поэтов того времени.) И в то же время я помню, каким неосенсуалистом был Танидзаки Дзюнъитиро…

Конечно, меня интересуют и сегодняшние писатели-неосенсуалисты. По крайней мере те из них, кто вступает в полемику, сформулировали более прогрессивные теории относительно «идей неосенсуализма» по сравнению с моими воззрениями (и не только) на этот счет. Но, к несчастью, я не совсем понял их. Сочинения писателей-неосенсуалистов – и они сами – мне непонятны. Когда мы только начали публиковать наши работы, нас назвали интеллектуалистами. (Сами мы совершенно точно не использовали это название.) Тем не менее, если судить по работам неосенсуалистов, в некотором смысле они даже ближе к интеллектуалистам, чем наши. «В некотором смысле» – значит, они пронизаны светом их, так сказать, интеллекта. Когда я увидел луну над горами Усуи вместе с Муро Сайсэем и услышал, как он вдруг сказал о горе Мёги: «Словно корень имбиря», я сделал открытие, что гора Мёги и правда в точности напоминает корень имбиря. Это так называемое ощущение не озарено светом интеллекта. Но когда речь заходит о чувствах… Ёкомицу Риити[109] процитировал Фудзисаву Такэо[110]: «Лошади умчались, как карего цвета мысли» (?), пояснив, что в этой фразе есть скачки так называемых «ощущений» неосенсуалистов. Не скажу, что такие скачки мне совсем не понятны. Но эта строка явно строится на ассоциативном ряде мыслей. Неосенсуалисты не могли не привнести свет разума в свои так называемые «чувства». В этом, с другой стороны, заключается их современная характерная черта. Но если задаться целью достичь новой ступени самих так называемых «чувств», то я вынужден признать, что восприятие горы Мёга как корня имбиря новее. А речь о том ощущении корня имбиря, которое, по всей видимости, возникло еще в эпоху Эдо.

Конечно, неосенсуалисты должны были возникнуть. Как и любое другое начинание (в литературе), это не так-то просто осуществить. Как я и писал раньше, мне сложно восхищаться работами неосенсуалистов – вернее, их так