Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Среди писателей, как и среди актеров, есть те, кому дано играть женские роли, и те, кому это недоступно; те, кто способен танцевать, и те, кто лишен этой грации. Сатоми, мне кажется, из тех, кто мог бы сыграть оннагата[114] – и в чьем письме, несомненно, есть ритм и пластика.

* * *

Чжоу Юй, который жил в ту же эпоху, что и Чжугэ Лян, и во многом схожий с ним, но во всем немного уступавший, – поистине несчастный человек. Будь он рожден в другую эпоху, – говорил Акутагава, – он мог бы стать первоклассным деятелем, но судьба столкнула его с Чжугэ Ляном – существом невероятным, не имеющим равных ни до, ни после. И при этом они были одного типа! Бедный Чжоу Юй, как же ему было тяжко!

Не напоминают ли вам Кикугоро и Энносукэ Чжугэ Ляна и Чжоу Юя?

Я тоже люблю Энносукэ как актера. Его образованность, ум, мастерство – всё безупречно. Жаль только, что он во многом похож на Кикугоро, но во всём немного ему уступает. Его внешность – одного типа с Кикугоро, но она не столь совершенна. Телосложение столь же крепкое и мускулистое, но ростом он чуть ниже. Он тоже из знатного рода, но не столь древнего. Возраст примерно одинаков, но он чуть моложе. И он тоже мастер танца, его стиль страстный и утонченный, он обладает проницательностью в отношении нового времени. Не будь Кикугоро, он, возможно, достиг бы его положения и популярности. В отличие от Кикугоро, его путь тернист: он уходил из «Сётику», затем возвращался, пробовал себя в кино. В этом он кажется беспринципным, но это можно понять. С его талантом амбиции естественны, а раз над ним возвышается Кикугоро, нет ничего удивительного в его нетерпеливости и тревоге. Его февральская постановка «Баннай» в театре кабуки из-за чрезмерной экстравагантности была встречена прохладно, но, если это проявление амбиций, я скорее склонен его оправдать. Хорошо еще, что это театр. Окажись я на месте Энносукэ в литературном мире, с моим «Кикугоро» рядом, я бы, пожалуй, свихнулся и покончил с собой. От одной этой мысли кровь в жилах стынет.

Однако если Чжоу Юй, осознавая свое несовершенство, в отчаянии вздыхал, то уверенный в себе Энносукэ, кажется, и не догадывается о нем. Он куда отважнее Чжоу Юя – и оттого счастливее. Чжоу Юй уступал Чжугэ Ляну, но не был полностью затмлен им – потомки оценили его по достоинству. Энносукэ не стоит так спешить. Конечно, ему не хватает благородства Кикугоро, и отчасти в этом виновато его нетерпение. В конечном счете, существование Энносукэ – это трагедия судьбы в мире театра.

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», июль 1927)

Перевод Мазая Селимова

О театре бунраку

В предыдущем номере я писал, что в Кансае нет недостатка в «хлебе», но ощущается дефицит «зрелищ». Однако есть одно исключение – кукольный театр бунраку (после пожара представления идут в «Бэнтэндза»). Если Кикугоро можно увидеть только в Токио, то это искусство доступно исключительно в Осаке.

Говорят, осакцы ходят в бунраку слушать гидаю, а куклы-дзёрури им скорее мешают. Я же, напротив, предпочитаю кукол. Правда, после частых посещений я начал привыкать и к гидаю – постепенно улавливаю его прелесть. Но изначально я терпеть не мог их. Почему? Из-за отвратительной манеры повествования. Голос рассказчика неестественно грубый; когда рассказчик разгорячится, его лицо покрывается жирным потом, он корчит рожи, колотит по пюпитру, закидывается назад, буквально бьется в истерике. Неужели перед публикой можно вести себя так некультурно? Некоторые еще и достают платки, шмыгают носом или смачно плюют. Как объяснил поклонник гидаю Кунори Сиро, иногда без этого невозможно как следует взять нужную ноту. Что за грязное искусство! Говорят, раньше гидаю исполняли перед знатью – неужели и тогда вели себя так похабно? Когда рассказчик с блестящими, словно намазанными маслом лбом и носом кривит влажные губы, закатывает глаза и хохочет: «Ва-ха! И-хи-хи!» – кажется, брызги слюны и соплей разлетаются во все стороны. И вместо того, чтобы сдерживаться, он с упоением продолжает это безобразие. Говорят, за один акт гидаю тратит столько сил, сколько требуется для десятикилометровой прогулки. Что ж, после таких конвульсий в это легко поверить.

В целом осакцы – не токийские пижоны. Столичные знатоки чем искушеннее, тем больше важничают – даже на вечеринках не сразу покажут свое мастерство. Осакские же, раскочегарившись, могут пуститься в пляс под сямисэн деревенской гейши, выложив все свои умения. Мило, конечно, но соседям-то каково! Учитывая этот осакский нрав, бесцеремонность гидаю не кажется случайной – поистине достойное местное искусство.

* * *

Однако эта бесцеремонность – в чем-то сила осакцев. Возьмем нагаута, токивадзу или киёмото эдосского дзёрури – в сравнении с осакскими гидаю они лишены той вязкой основательности, цельности композиции. Но для токийского вкуса эта самая «вязкость» и «основательность» невыносимо приторны и раздражают. Если отвлечься от бытовых пьес сэвамоно, то в исторических драмах неизбежно найдется несколько кровавых сэппуку или сцен, где юный господин приносит себя в жертву. Причем вспарывание живота показано с особой гротескностью: обычно сначала делают один удар в бок, затем следует бесконечный монолог с хрипами и стонами. Авторы гидаю, видимо, питали особую слабость к предсмертным конвульсиям. Взять хотя бы Кампэя из пятого акта – кажется, он режет живот исключительно ради того, чтобы постонать. А эти омерзительные переходы от смеха к рыданиям – оставим в стороне неестественность сюжета и абсурдность ситуаций – даже просто как классическое искусство, гидаю современному человеку, особенно токийцу, трудно воспринимать.

* * *

Насколько я помню, в школьные годы я пару раз слышал выступления старого мастера Сэтцу Дайдзё. Он обладал внешностью буддийского священнослужителя и исполнял гидаю с необычной для этого жанра сдержанностью, но я настолько проникся отвращением к гидаю, что полностью пропустил эпоху расцвета Косидзи и Дампэя.

Лет пятнадцать назад, оказавшись в Осаке, я с неохотой заглянул в бунраку, но я заранее решил, что это не мое, поэтому даже не пытался вникать в представление, а уж на кукол и вовсе не смотрел. Несколько лет назад (после переезда в Кансай) я снова зашел туда – на этот раз сопровождая токийских гостей. Нам показали «Узор бабочки» – жестокую