Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Все мы более или менее «обыватели». Поэтому мы, естественно, испытываем пиетет к «сильным обывателям». Другими словами, мы вынуждены сделать Марса, бога войны, нашим идолом на веки веков. Оставим в стороне Карнеги и обратимся к «сверхчеловеку» Ницше. Если поскоблить его, мы тоже найдем Марса. Неслучайно мы осыпали похвалами и ницшеанского Чезаре Борджиа. В «Мицухидэ и Сёха» Масамунэ Хакутё показывает нам Мицухидэ, «обывателя» из «обывателей», который саркастически издевается над Сёхой. (Надо отметить, это совершенно парадоксально, что Масамунэ Хакутё называют «военным репортером жизни».) Это не насмешка одного Мицухидэ. Мы постоянно бросаем такие насмешки, не задумываясь над ними.

Наша трагедия – а может, наша комедия – заключается в том, что нам сложно оставаться «военным репортером жизни». Вдобавок к этому мы несем нашу карму «обывателя». Но искусство – это не жизнь. Вийону потребовалась целая жизнь, состоящая из «цепи поражений», чтобы оставить свою лирику. Да будет побежден тот, кто обречен на поражение! Может, он нарушает общественные обычаи или мораль. Или закон. Более того – должно быть, он пренебрегает хорошими манерами в разы больше других. Конечно, он сам должен понести наказание за то, что нарушал эти обязательства. В своей «Дилемме доктора» социалист Бернард Шоу решил спасти обычного врача, а не талантливого, но аморального художника. Надо сказать, что позиция Шоу была как минимум рациональной. Мы любим смотреть в музее на чучела крокодилов через стеклянную колбу. Однако неудивительно, что мы делаем всё возможное, чтобы спасти осла, а не крокодила. Наверное, поэтому и общества защиты животных всё еще не настолько щедры, чтобы охранять диких зверей и ядовитых змей. Но это проблема, так сказать, самоуправления, Home Rule. Если снова приводить в пример Вийона, то, хотя он и был первоклассным преступником, он всё же был и первоклассным лирическим поэтом.

Одна женщина сказала: «Повезло, что в моей семье нет гениев». В ее речи слово «гений» совсем не имело ироничного смысла. Я тоже доволен тем, что в моей семье нет гениев. (Конечно, это не означает, что я отношу к признакам гениальности безнравственность.) В селах и городах наверняка найдется много и тех, кто обладает добродетелями «обывателя» в большей степени, чем гении всех времен. Европейцы часто возводят в ранг гениальных и добродетели «обывателя». Но я также не доверяю этому новому идолопоклонству. Оставим Вийона «как деятеля искусства» и обратимся к Стриндбергу – он достоин любви читателей «как деятель искусства». Однако со Стриндбергом «как человеком», вероятно, гораздо сложнее найти общий язык, чем с почитаемым мною критиком XYZ. Следовательно, наша проблема литературы в конечном итоге не всегда заключается в том, чтобы заявить «Се человек»[115]. Скорее – «Се сочинения». Впрочем, даже если сформулировать ее как «Се сочинения», пожалуй, пройдут столетия, прежде чем мы увидим их. Более того – еще несколько столетий спустя эти сочинения наверняка безвозвратно канут в Лету, как соломинка. Если не верить в искусство ради искусства (наличие этой веры не обязательно противоречит писательству как способу заработка; во всяком случае, пока вы не пишете только для того, чтобы заработать себе на кусок хлеба), то, как говорили и древние, чем писать стихи, лучше возделывать рисовые поля.

Я верю в то, что ни Масамунэ Хакутё, ни тем более Симадзаки Тосон не являются «военными репортерами жизни». Как бы талантливы они ни были, нет оснований считать, что они в один миг станут беспримерными образцами, коих не было в прошлом. У всех нас есть свои Мицухидэ и Сёха. Во всяком случае, во мне больше проявляется Сёха, когда дело касается лично меня, или Мицухидэ, когда дело касается других. Так что Мицухидэ во мне не всегда высмеивает моего Сёху. Но то, что это желание в какой-то мере есть, не вызывает сомнений.

37. Классика

Спорно, что только «немногие избранные» способны разглядеть высшую красоту. Скорее, они способны уловить чувства некого автора, выраженные в некоем произведении. Следовательно, ни одно сочинение или автор сочинения не может получить больше «немногих избранных читателей». Но это нисколько не противоречит существованию «многих неизбранных» читателей. Мне довелось встретить много людей, которые хвалили «Повесть о Гэндзи». Но единственные, кто действительно ее читал среди романистов, с которыми я общаюсь (оставляя в стороне то, понимают и наслаждаются ли они ею), – это Танидзаки Дзюнъитиро и Акаси Тосио[116]. В таком случае произведение, которое называют классикой, – это то, которое читают лишь некоторые из пятидесяти миллионов человек.

Антология «Собрание мириад листьев» («Манъёсю») знакома гораздо более широкому кругу читателей, чем «Повесть о Гэндзи». И дело вовсе не в том, что «Манъёсю» превзошла «Повесть о Гэндзи». И даже не в том, что между ними – стихами и прозой – лежит пропасть. А в том, что «Манъёсю», если рассматривать представленные в ней сочинения по отдельности, намного короче, чем «Повесть о Гэндзи». Собственно говоря, те произведения из числа классики Востока и Запада, которые имеют большую читательскую аудиторию, вовсе не являются длинными. Во всяком случае, даже если они и таковы, то фактически представляют собой собрание из коротких произведений. По утверждал свои принципы, основанные на этом факте, в поэзии. А Амброз Бирс также утверждал принципы, основанные на этом факте, в прозе. Мы, жители Востока, руководствуемся в этом отношении мудростью, а не интеллектом, и, естественно, являемся первопроходцами. Но, к сожалению, никто из нас не создал произведения сложной структуры и композиции. Ведь если бы кто-нибудь попытался выстроить эту самую композицию, то даже «Повесть о Гэндзи» могла бы служить подходящим примером. (Однако разница между Востоком и Западом присутствует в теории поэзии По. Он считает, что стихотворение в сто строк имеет самую оптимальную длину. Конечно, он наверняка бы отверг хайку из семнадцати слогов, назвав его «эпиграмматическим».)

Тщеславие любого поэта, говорит он об этом открыто или нет, состоит в том, чтобы оставить что-то потомкам. Нет, это не «тщеславие любого поэта». Это «тщеславие любого поэта, опубликовавшего хотя бы строчку». Наверняка есть те, кто считает себя поэтом, не написав при этом ни единой строчки стихов. (Эти поэты, великие они или нет, самые мирные.) Однако если присуждать звание поэта только тем, кто в силу характера или обстоятельств писал стихи – в рифму или нет, – то проблема каждого поэта, вероятно, заключается, скорее, не в том, «что они привнесли», а в том, «чего они не привнесли». Конечно, это неудобство поэта, зависящего от гонорара. И несмотря на это неудобство, мы, как и феодальный поэт Исикава Рокудзюэн[117], который был трактирщиком,