Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

исключением являются те, кто не владеет им наравне со слугами Гейне.) Однако, может, в какой-то момент это оружие заставит их тихо восстать. Гейне – один из тех, кто, обуздываемый этим оружием, всё равно смог управлять им. Наверное, за этим скрывались беззвучные мучения. Я всем телом ощущаю его силу. Следовательно, я не могу наблюдать со стороны, как им размахивают. Я желал, чтобы те, кого я уважаю, владели этим оружием, не забывая об опустошающей силе искусства. И мои ожидания сбылись.

Наверняка кто-то и это обернет в шутку. И я к этому вполне готов. Может, я смотрю поверхностно. Хорошо, пусть не поверхностно – мой десятилетний опыт говорит, что слова одного человека плохо усваиваются другими. Однако так или иначе я, после неустанных усилий, наконец обратил внимание на эту великую опустошающую силу искусства. Следовательно, одно это уже много значит для меня. Апогей литературы – всё равно что древние статуи, как сказал Гейне. Даже если на их лицах заметна улыбка, они всегда просто безучастны и тихи.

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», август 1927)

Перевод Мазая Селимова

Об экспорте японской культуры

В прошлом месяце в журнале «Кайдзо» была опубликована статья Тогава Сюкоцу[119] под названием «Корпорация по производству переводов». Многое в ней мне показалось правильным.

Дело в том, что в последнее время стало модным переводить наши литературные произведения на английский, немецкий, французский и прочие языки, публиковать или ставить пьесы за границей. Мою пьесу «Та, которую я люблю», по инициативе моего старого друга Елисеева, ныне работающего в японском посольстве в Париже, сначала перевели на французский, затем – на немецкий и английский, и, говорят, ее даже поставили или должны поставить. В таких случаях запрос о разрешении на перевод обычно поступает от самого переводчика через японское посольство в Министерство иностранных дел в Токио, а Отдел информации МИДа переадресует его мне как автору. На сей раз, однако, аналогичное обращение пришло от итальянского посольства: они хотели перевести и поставить мою старую пьесу «Эпоха террора». До сих пор я, получая подобные запросы, без лишних раздумий давал согласие – мол, прекрасно, что мои произведения становятся известны на Западе. Но на этот раз, перечитав письмо, я испытал странное чувство.

Дело вот в чем: конечно, распространение японской литературы на Западе – благо, но лишь при условии, что у нас действительно есть выдающиеся произведения, что слава о них естественным образом достигает Европы, и, в конце концов, сами западные люди, заинтересовавшись, начинают изучать японский язык и литературу, а затем переводят и пропагандируют их у себя. Однако, судя по письму из посольства в Риме, которое было передано через Отдел информации МИДа, «Эпоха террора» переводится вовсе не потому, что мое имя или сама пьеса получили известность в Италии, а потому, что там, по-видимому, существует некое общество, специально созданное для пропаганды японской культуры, и именно его члены стоят за этим проектом. Раньше я не обращал на это внимания, но, выходит, подобные общества существуют не только в Риме, но и в Париже, Берлине, Лондоне – и, вероятно, перевод «Той, которую я люблю» тоже был их инициативой. Кстати, его французский переводчик был то ли секретарем, то ли атташе парижского посольства (хотя, конечно, ему помогали французы и сам Елисеев).

Я не знаю, находятся ли эти ассоциации под покровительством, скажем, Министерства иностранных дел или же являются полностью частной инициативой, но в любом случае, когда сами японцы с чрезмерным рвением навязывают современную японскую литературу литературным кругам Европы и Америки – как бы ни была похвальна эта забота – для нас, авторов оригинальных произведений, по крайней мере для меня, это обременительно и нежелательно. Более того, даже если допустить, что неудобства авторов можно стерпеть, не станет ли это, как говорит и Сюкоцу, не столько популяризацией японской культуры, сколько национальным унижением?

Сама идея обращаться с культурой как с товаром и рекламировать ее через «зарубежные филиалы» порочна. Если культура страны действительно сияет ярче других, ее не нужно навязывать – другие сами придут за ней. Иначе ее не понять по-настоящему. С живописью или декоративно-прикладным искусством, которые легче воспринимаются иностранцами и коммерциализируются, дело обстоит иначе, но литературу, в идеале, следует изучать, лишь побывав в Японии, познакомившись с ее обычаями и прочитав в оригинале. Конечно, и переводы имеют ценность, но главное – чтобы интерес исходил от самих иностранцев, а не от нас.

Проблема лишь в том, что до тех пор, пока иностранцы сами не начнут проявлять интерес к нашему искусству и открывать для себя его ценность, мы сами должны оставаться в пассивной позиции. В последнее время часто можно услышать, мол, японская литературная сцена значительно выросла, что она ничуть не уступает европейской, а в чем-то даже опережает американскую. Я и сам не считаю, что то, что мы пишем, должно вызывать стыд в сравнении с произведениями современных западных авторов. Однако, с другой стороны, нам вовсе не следует гордиться тем, что мы якобы достигли одного уровня с западными писателями.

Мне даже постыдно хвастаться этим. Думаю, японские резиденты в Риме выбрали «Эпоху террора» потому, что учли национальный характер, вкусы и предпочтения итальянцев: южная страстность, кровавые, жестокие сцены – всё это, вероятно, должно было им понравиться. Но если так, то логика у них та же, что и у фабриканта, выпускающего «экспортные» товары с оглядкой на рынок: «это для Америки», «это для Франции». Мою пьесу попросту превратили в экспортный продукт. Правда, в последнее время даже экспортные товары не слепо потакают зарубежным вкусам – толковый делец скорее попытается покорить иностранцев истинно японским вкусом. Но даже если кровавый мир «Эпохи террора» и понравится итальянцам, что это даст? Разве что начнут говорить: «В Японии, оказывается, тоже есть весомые произведения, которые могут вам понравиться»? Не сводится ли всё к пустой дипломатической любезности вроде: «Эта пьеса была весьма популярна в Японии – как видите, наши народы удивительно схожи по духу»?

Ирония в том, что после первой публикации пьесы «Эпоха террора» в журнале «Тюо Корон» ее запретили к продаже как «излишне жестокую». Теперь же эта пьеса, с подачи МИДа, служит пропаганде японской литературы – просто смешно.

* * *

Чтобы избежать недопонимания, поспешу пояснить: я отнюдь не утверждаю, что «нам вовсе не нужно, чтобы нас читали какие-то там западные люди». Разумеется, я более чем рад, если они