Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Я, в принципе, согласился. Человек, который избрал неверный путь, может навлечь на себя несчастье. Акутагава был умен, но, возможно, ошибкой для него стал выбор войти в литературный мир.

Однако, поразмыслив, я понял: его нервная, склонная к рефлексии натура вряд ли позволила бы ему стать эссеистом. Смог бы он высказываться прямо? Он и то переживал из-за малейшей критики в адрес Мори Огая, а уж о Нацумэ Сосэки и вовсе не смог бы писать откровенно. Получилось бы что-то невнятное, двусмысленное, неприятное для чтения. Ему не хватало не проницательности, эрудиции или критического взгляда, чтобы высказываться, а смелости. При жизни, в редкие моменты откровенности, он излагал весьма резкие суждения наедине со мной. Тогда я всегда поражался точности его критики, палитре вкусов, глубине знаний. Даже в беседах о пустяках он умел подметить тонкую иронию в оценке людей и искусства – хоть Востока, хоть Запада.

«Какую бы пользу он принес литературе, напиши он хоть что-то цельное!» – думал я. Тому, у кого нет ни взглядов, ни критического дара, смелость и не нужна. Но иметь весомые суждения, достойные внимания, и при этом не решаться их высказать – вот подлинная трагедия Акутагавы.

Литературная среда

Может быть, бундан и полон терний, но ведь и в других сферах нет легких путей. Возьмите политиков, чиновников, дельцов – разве их миры лучше?

Я плохо знаком с деловыми кругами, но думаю, что по сравнению с миром политики и бюрократии литературная среда куда более приемлема для жизни. Зависть, интриги, клевета, конечно, есть везде. Но литераторы в целом люди прямодушные и простые. Они могут кого-то не любить, но никогда не опустятся до коварных интриг, подлых ударов в спину, получая от этого удовольствие. Если уж питают неприязнь – выскажут в лицо, а потом забудут. Могут, конечно, затаить обиду, но редко доходят до активных действий, ограничиваясь ворчанием в сторонке. Бывают, конечно, и любители мелких пакостей, но по сравнению с грязными методами политиков и чиновников – это невинные детские шалости, недостойные внимания взрослого человека. Хотя педагоги и полицейские чины клеймят художников за распущенность и декадентство, я убежден, что моральный уровень в литературной среде выше, чем в обществе в целом. Среди литераторов нет ни одного, кто бы, подобно нынешним министрам и депутатам, бесстыдно лгал публике, сохраняя невозмутимость. Нам не хватает ни наглости, ни смелости. Мы тоже совершаем дурные поступки, но, когда нам на них указывают, мы сами осознаем свою вину, мужественно признаем ее и несем ответственность. Мы не станем, подобно политикам, уверять, что ворона – это аист, когда ложь и проступки вот-вот раскроются, а потом бесстыдно разгуливать на виду у всех, занимая высокие посты. Если бы в литературной среде случилось нечто подобное инциденту в Мацусима[122], показания свидетелей и обвиняемых не противоречили бы так сильно, истина бы быстро выяснилась и виновный был бы сразу определен. Более того, все участники, вероятно, сказали бы: «Да, и я тоже отчасти виноват». По крайней мере, у нас у всех есть совесть.

Частично это объясняется тем, что к частной жизни писателей и литераторов общество проявляет повышенный интерес, вынуждая их быть откровенными даже в том, что нужно было бы скрыть. Возьмем, к примеру (прошу прощения за это сравнение), семейные дела Мусянокодзи, которые то ли в осуждение, то ли насмешки ради то и дело попадают в газеты. Но Мусянокодзи – человек особого склада: спроси его, и он не задумываясь расскажет всё, что угодно. То, что политики стали бы скрывать всеми силами, он выкладывает без утайки. В этом, конечно, есть свои минусы, но зато в литературной среде почти нет места лжи и притворству, что делает ее атмосферу куда более светлой, чистой и здоровой.

Как-то я обсуждал это с Акутагавой. Он согласился со мной: «Совершенно верно. Литературный мир, пожалуй, самый искренний и радушный. Недавно я слышал о жестоких склоках среди университетских профессоров – до чего же подлые, по-женски коварные и отвратительные методы у них! Ученые – это нечто ужасное. Я бы там и дня не выдержал. Недаром Сосэки ушел оттуда». Судя по этому, даже став профессором, Акутагава сбежал бы еще быстрее, чем Сосэки. Даже в литературном мире, который считал наиболее приемлемым, он не смог ужиться.

О, как же жаль его!

* * *

Ваше искусство, Акутагава, ваши произведения – если читать их просто как «прозу», возможно, оставят чувство неудовлетворенности. Но я нахожу в них огромную ценность, вижу в них историю терзаний души, наделенной на редкость неподходящим для жизни в этом мире темпераментом и характером, при этом одаренной многосторонним талантом и яснейшим умом.

И терзания эти – вовсе не преувеличенные стоны раненого зверя. Скорее, сквозь ваши произведения слышится слабое, прерывистое дыхание больного астмой. В молодости, как писатель-дебютант, вы часто говорили о «совершенстве формы», но для ваших произведений это, в сущности, не имело значения. Думаю, в последние годы жизни вы и сами согласились бы с этим.

Так или иначе, будь вы чуть глупее – или чуть здоровее – вам, возможно, жилось бы куда счастливее.

Драматическая форма

Прочитав театральную критику Масамунэ Хакутё в журнале «Тюо Корон», я хотел бы отметить ряд мыслей, которые она у меня вызвала, а заодно попросить совета у самого автора.

Если не ошибаюсь, в конце прошлого года мне довелось впервые (или, точнее, впервые наедине) провести около часа за беседой с Хакутё в одной из комнат отеля «Империал». Тогда я заметил, что в литературных кругах сложилось пренебрежительное отношение к пьесам, которые созданы для чтения – так называемым Lesedrama. Их сразу отбрасывают со словами: «Интересно читать, но на сцене не поставишь», – и объявляют ненастоящими пьесами. Однако если произведение обладает литературной ценностью, оно, несомненно, является видом искусства. Если же кто-то утверждает, что непригодное для постановки – не пьеса, то это спор о терминах: можно назвать это иначе. Но если из-за одного лишь несоответствия сцене художественная ценность произведения считается ниже, чем у «настоящих» пьес, то это несправедливо. Более того, зачастую всё обстоит как раз наоборот. Хакутё согласился со мной, сказав: «Я и сам давно об этом говорю».

Когда мы занимаемся творчеством, в зависимости от содержания иногда оказывается, что драматическая форма выражает идею удобнее и эффектнее, чем форма обычного романа. Если бы я писал такое произведение,