Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Но в ноябре прошлого года (как раз когда театр сгорел) поставили новую пьесу – «Лунный свет благодати преподобного Хонэна». Любопытство взяло верх, и каково же было мое удивление, когда представление оказалось захватывающим! Особенно хороша была кукла Хонэна. С тех пор я постепенно проникся кукольным театром и теперь посещаю «Бэнтэндза» ежемесячно. Правда, стараюсь не смотреть на лица рассказчиков гидаю.

* * *

Пьеса «Лунный свет благодати преподобного Хонэна» произвела впечатление именно потому, что, будучи новой, была лишена привычной вычурности и неестественности – жизнеописание Хонэна излагалось просто и ясно. Кроме того, автором, как оказалось, был монах из родной провинции Хонэна, Мимасака, не какой-нибудь новомодный литератор, да и в пьесе не было раздражающих современных трактовок – она просто и искренне воспевала древние идеи и эмоции школы Чистой Земли.

Даже среди новых пьес для гидаю такие произведения, как «Золотой демон» или «Генерал Ноги», кажутся дисгармоничными уже по замыслу. Но «Лунный свет благодати преподобного Хонэна», будучи исторической драмой, позволил и сказителям, и кукловодам в полной мере передать дух оригинала, не нарушая традиционных канонов. Слушая ее, я словно окунулся в эпоху, когда религия и литература еще не разделились – будто бы услышал древнюю проповедь в ее первозданной форме.

Театр бунраку, обычно полупустой в наше время, в тот месяц был переполнен – возможно, благодаря поддержке храма Тион-ин. Восторженные верующие заполняли зал каждый день. Я остро ощутил, что очарование дзёрури как религиозной литературы несравнимо с когда-то популярными пьесами и романами о Синране.

К тому же когда живые актеры играют таких, как Хонэн, даже самые талантливые из них неизбежно выглядят фальшиво: слишком уж «человечно», а вот с куклами же такой проблемы нет. Не знаю, была ли голова куклы, изображавшей святого, специально изготовлена для этой постановки, но ее лицо, полное милосердия и достоинства, было поистине прекрасным – особенно в сценах, где Хонэн представал в зрелом возрасте. Будь на его месте настоящий монах, даже такой неверующий, как я, невольно преклонил бы колени и ухватился за край его одеяния.

В любом случае использование кукольного театра для религиозных сюжетов – куда более действенный способ проповеди, чем сотня новых интерпретаций.

* * *

Раньше кукольный театр казался мне жутким и гротескным, но со временем я начал видеть в нем странную жизненность, чувственность и даже эротизм. В представлении участвуют три кукловода: главный управляет головой и правой рукой куклы, первый ассистент – левой рукой, второй – ногами. Порой главный кукловод снимает черный плащ и предстает в таком же ярком наряде, как и кукла. Сначала это казалось мне неуместным, но потом я понял – так даже лучше.

Ведь кукловод не просто управляет куклой – он одалживает ей свое тело. Другими словами, рука куклы – это рука кукловода, ее туловище – его левая рука. Сама кукла – лишь голова и конечности; у нее нет ни торса, ни бедер. У женских кукол даже ног нет – лишь пустота под соблазнительно развевающимся подолом, где движутся руки ассистента.

Иными словами, одна кукла живет благодаря трем человеческим телам. Когда Бунгоро играет Кохару в «Самоубийстве влюбленных на острове Небесных сетей», ее вздохи – это вздохи Бунгоро, ее руки – его руки. Кукла парит в воздухе, и когда Кохару садится, ассистент, управляющий ногами, подбирает подол, создавая иллюзию бедер, а ее талия и ягодицы – это уже рука и торс Бунгоро в парадном наряде. Где заканчивается кукла и начинается кукловод? Кохару – прекрасный цветок, выросший из тела Бунгоро. Как нельзя оценить цветок, не видя стебля, так и очарование куклы – в ее единстве с кукловодом.

Даже я, новичок, видел, как Мондзюро управлял Ники из «Подполья» – это один из самых ярких примеров их почти телесного единства. Когда Ники выходит по ханамити, его ноги – это ноги Мондзюро в длинных хакама. Лишь верхняя часть тела разделена между куклой и актером: будто «двое в одних штанах», Мондзюро в катагину и Ники словно втиснуты в одни хакама. При этом Мондзюро крепко обхватывает Ники, засовывая обе руки ему за пазуху, и так они величественно, характерной походкой шествуют по ханамити за занавес.

* * *

Куклы обладают странным жизнеподобием именно в моменты бездействия. Когда Кохару скрещивает руки на груди и опускает голову, когда Дзихэй, задумавшись, греет ноги в котацу, когда Осато из лавки суси во сне обнажает белоснежную шею из-под одеяла – если долго смотреть на эти неподвижные сцены, в них проступает тревожащая реальность. А уж трупы кукол и вовсе неотличимы от настоящих! В «Тюсингура», когда тело судьи, совершившего сэппуку, готовят к погребению, возникает жуткое ощущение: «Только что живой – и вот уже мертвый». Особенно демонической и жуткой была сцена убийства на мосту Цутихаси в Сэндайхаги – когда трупы, опрокинутые на сцене, еще не до конца остыли: грудь судорожно вздымалась, прерывисто хрипя в предсмертных конвульсиях. Эта жуть возможна лишь с куклами; живой актер так не сыграет.

* * *

Часто слышишь: «Гандзиро в роли Морицуны – шедевр!» или: «Китиэмон в роли Кумагаи – непревзойденно!», но на самом деле персонажи исторических пьес нарочито схематичны: любая попытка сделать их сложнее кукол лишь обнажает неестественность и превращает в фарс.

Женщины старой Японии даже в моменты страсти вряд ли выражали эмоции ярче, чем неподвижное лицо куклы, будь то радость, злоба, печаль или счастье. Если попытаться изобразить в пьесе по-настоящему восточную, скромную и изящно-утонченную женщину, то, как и у красавиц Утамаро – все как на одно лицо, – в конце концов, как ни старайся, невозможно передать индивидуальность, выходящую за пределы типажа.

Для людей прошлого, закаленных буддизмом и бусидо, «женщина» существовала лишь как вечная категория. Вот почему, глядя на кукольные головы, я ловлю себя на мысли: одна и та же кукла становится то Кохару, то Осато, то Умэгавой, и это кажется естественным.

* * *

Но самый потрясающий спектакль, который я видел, – это «Лисьи огни» из «Двадцати четырех примеров сыновней почтительности». Сцена, где Яэгаки-химэ одержима лисой, наполнена фантасмагорическими перевоплощениями и сложнейшими движениями. Интересно, какой кукловод придумал это? Наверное, ни один человек, а поколения мастеров отточили каждый жест и позу. Если даже у нас, японцев, не слишком богатых фантазией, получилось нечто столь совершенное, значит, среди художников эпохи Токугава действительно были гении. Я невольно склоняю голову в уважении. Говорят, раньше на