Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

не обязательно означает быть таковым в отношении взглядов на жизнь. Нет, автор «Мадам Бовари» был романтиком и в литературе. Если определять романтизм как стремление к мечте, то Тикамацу тоже, пожалуй, романтик. Однако в одном он всё же великий реалист. Уберите актера Гандзиро из Каватии в «Самоубийстве влюбленных» (для этого нужно посмотреть театр кукол бунраку), и мы получим не что иное, как реалистическую пьесу со скрупулезными описаниями сцен из жизни. Там и правда есть лирическая поэзия эпохи Гэнроку, но если называть романтиками тех, кто писал эту лирическую поэзию, то де Лиль-Адан прав. Если мы не дураки, тогда все мы точно романтики.

Драматургические приемы времен Гэнроку [1688–1704] несколько неестественны по сравнению с современными. Однако они и менее техничны. Если не углубляться в них, автор «Самоубийства влюбленных» вовсе не уходит от реализма в описаниях психологии героев. Тикамацу привлекают сенсуализм и эгоизм, его интересует и необычное в героях. Нельзя утверждать, что они погибли из-за злого умысла Тахэй. Добрые намерения Осан и ее родителей тоже заставляют их страдать.

Тикамацу иногда называют японским Шекспиром. Возможно, по духу он ближе к Шекспиру. Во-первых, Тикамацу, как и Шекспир, почти преодолевает границы разума (вспомним латинский разум драматурга Мольера). Он также добавляет красивые строки в пьесу. Наконец, создает комедийные сцены в трагедии. Глядя на нищего монаха в сцене с котацу[78], я не раз вспоминал пьяных слуг из «Макбета».

Со времен Такаямы Тёгю бытовые пьесы Тикамацу стали выше исторических. Но в последних Тикамацу не оставался неизменным романтиком. И это тоже в какой-то степени в духе Шексира. Шекспир не думал об эпохе, когда поставил пьесу о Древнем Риме. Тикамацу тоже не думает об эпохе и даже превосходит в этом Шекспира. Мало того, даже мир доисторических времен он полностью трансформировал в мир Гэнроку. Психологические портреты его персонажей, вопреки ожиданиям, также зачастую реалистичны. Даже в пьесе «Как Сусаноо одолел восьмиглавого змея» ссора братьев Сомина и Котана ничем не отличается от фрагмента бытовой драмы. Более того, чувства Котана и его жены после убийства отца, пожалуй, вполне понятны и в наше время. Тем более любовь Сусаноо-но о-Микото – при всей своей пугающей сущности, она неизменна со времен возникновения истории.

Исторические драмы Тикамацу, конечно, абсурднее и бессмысленнее, чем бытовые. Однако именно поэтому нельзя отрицать их «красоту», которой нет в бытовых драмах. Представьте, например, сцену, где к южному побережью Японии неожиданно прибыла лодка, а на ней находится китайская красавица («Битвы Коксинги»). Это наверняка удовлетворило бы и нашу тягу к экзотике.

К несчастью, Такаяма Тёгю игнорирует эти особенности. Исторические драмы Тикамацу не обязательно хуже бытовых. Просто мы достаточно осведомлены о городской жизни в феодальную эпоху. Чайный дом кавасё эпохи Гэнроку, где мужчины за едой и напитками любовались танцами девушек, похож на чайные дома коматиаи эпохи Мэйдзи. А Кохару – особенно ее образ, воплощенный актером, – похожа на гейшу эпохи Мэйдзи. Подобные факты придают реализм бытовым пьесам Тикамацу. Однако если мы посмотрим на дзёрури Тикамацу через несколько сотен лет – то есть когда даже улицы феодальной эпохи окажутся сном внутри сна, – то, вероятно, обнаружим, что исторические драмы ни в чем не уступают бытовым. Мало того, в них всё же изображается жизнь феодалов того же периода. Однако они не производят впечатления столь же реалистичных, вероятно, потому, что восприятие жизни при феодальном строе не имеет ничего общего с жизнью феодалов.

Удивительно, но даже один почтенный герой корейского романа «Облачный сон девяти» зачитывался пьесами Тикамацу. Может, его интересовала родина Тикамацу, а может, увлекали события. Возможно, он чувствовал в его исторических драмах жизнь высших слоев общества эпохи Гэнроку.

Вот о чем я размышлял во время кукольного представления. Я слышал, что кукольное представление нингё сибаи переживает упадок. И что пьеса в жанре дзёрури описывает события не так, как оригинальные произведения. Однако для меня она было гораздо интереснее обычной пьесы.

23. Подражание

Европейцы относятся к японцам с пренебрежением из-за умения последних подражать. Они называют смешными японские нравы и обычаи. Я сильнее задумался над этим, прочитав очерк Хоригути Кумаити[79] в мартовском номере журнала «Дзёсэй», в котором он представил французский роман «Госпожа Юки».

Японцы склонны к подражанию. Никто не спорит с тем, что наши сочинения также подражают сочинениям европейцев. Но и сами европейцы также склонны к подражанию. Разве Уистлер не подражал укиё-э в своей живописи? Европейцы подражают и друг другу. А сколько таких примеров знает история великого Китая? Они скажут, что их подражание – это «переваривание». Наше подражание тоже «переваривание». Взять ту же живопись тушью суйбоку: японская «южная школа» нанга – не то же, что и китайская нанга. В уличных лавках мы, в буквальном смысле слова, перевариваем свиные котлеты.

С точки зрения удобства нет ничего лучше подражания. Нам ведь не придет в голову мысль бороться против танков и ядовитого газа противника замечательными мечами наших предков. К тому же материальная цивилизация естественным образом ведет к подражанию, даже когда в этом нет необходимости. В самом деле, даже жители теплых Греции и Рима, которые в древности носили легкую одежду, теперь носят удобную, придуманную северными народами и рассчитанную на холода.

Всё же нет ничего удивительного в том, что наши обычаи и привычки кажутся иностранцам смешными. Они всегда с некоторым восхищением относились к нашему искусству – особенно к народному ремеслу. Надо сказать, что это происходит только потому, что они видят их своими глазами. Наши чувства и мысли не всегда осязаемы. Сэр Резерфорд Олкок[80], английский посол при японском дворе конца эпохи Эдо, увидев ребенка, которому делали прижигание, насмехался над тем, как мы мучаемся из-за своих суеверий. Чувства и мысли, скрытые в наших нравах и обычаях, по-прежнему вызывают непонимание даже сегодня, когда миру известен Коидзуми Якумо[81]. Конечно, они найдут смешными наши нравы и обычаи. В то же время их нравы и обычаи также смешны для нас. Например, Эдгар По на долгие годы лишился посмертной славы, потому что страдал алкоголизмом (или потому, что всех интересовал только его алкоголизм?). Что тем более странно для Японии, которая гордится сочинением «Сто избранных стихов Ли Бо»[82]. Пусть факт такого взаимного презрения неизбежен, всё же он должен вызывать сожаление. Мы не можем не ощущать в душе весь трагизм. Наша духовная жизнь – это в основном борьба между нами прежними и новыми. Однако мы понимаем их несколько лучше, чем они