Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

(и сейчас есть) церковь в честь Цецилии. Да что там Верди и Италия! В фойе Большого зала Московской консерватории в 2010 году появился огромный витраж святой Цецилии. Он там был с 1901 года, но потом сгинул в годы Великой Отечественной. Так вот в наши дни возродился, и, если бы кто-то позволил себе какие-то насмешки или вопросы, Семен Иванович мог прямо за руку повести любого вольнодумца к образу этой мученицы и разом дать на все исчерпывающий ответ. Чей образ украшает консерваторию, та же украшает и его гримерку.

Говорят, вот так открыто, никого не боясь, только Мария Юдина[77] позволяла себе даже в советские годы вслух молиться перед концертом, и ей за это ничего не было. Сам Сталин отмечал ее проникновенное исполнение Моцарта, и блаженную пианистку трогать боялись. Но то дела давно минувших дней, а вот в наше время такое поведение привычным никак не назовешь. Да и предрассудки культурной публики бывают жестче и неприятнее, чем каприз одного тирана.

Потом, уже после исполнения, на поклонах Семен Иванович показал второй «фокус». Он отказался кланяться и стоял на сцене прямой, как телеграфный столп. Это он еще до выхода на сцену придумал: буду, мол, кланяться только Богу, а больше никому. Так и простоял все аплодисменты, не изменившись в лице и не меняя положения тела.

И когда они уже ушли со сцены, а режиссер пытался выяснить причину этих странностей, Семен Иванович ничего объяснять не стал, только с каким-то детским упорством твердил, что благодарить их не за что, что музыку не они написали, что талант и тем более Музыка (на этом слове он закатил глаза и поднял вверх руку) – это от Бога и Ему надо возносить благодарность… Все это для дирижера звучало как какая-то изрядная дичь, особенно от того, кого он знал уже многие годы. Поэтому дирижер сошел с темы, понимая, что разговор бессмыслен. Напоследок, правда, пошутил:

– А тебе идет, – сказал он, имея в виду бороду. – Оригинальное обновление имиджа.

– Это не имидж.

– Нет, мне нравится. Похож на старообрядца[78] со скрипкой. Хе-хе. Оригинально, ей-Богу. Ты можешь стать родоначальником тренда. Будет у нас бородатый оркестр. А баб нарядим в кокошники.

Сеня ничего в ответ не сказал, и тема сама собой затихла.

В общем, странности его продолжились. Усилилось и напряженное непонимание в его адрес со стороны коллег. Сеня искал свой путь. И на прямую дорогу пока не выруливал.

* * *

Еще одна фраза из беседы со старшим священником засела у него в мозгу. Сеня уже уходил, и батюшка провожал его до ворот на улице, когда произнес на прощание:

– Один наш русский философ как-то сказал, что на влюбленного человека с одинаковым вниманием смотрят и рай и ад[79].

– Что это значит?

– Это значит, что влюбленный человек выходит из привычного, бытового ряда событий. Ему обе бездны открываются: бездна вверх и бездна вниз. Он теперь на многое способен. В обоих смыслах – на многое. И на хорошее, и на дурное. Поэтому такое к нему пристальное внимание.

– Как это меня касается?

– Ну, вы Симеоном Столпником увлеклись. Почти влюбились. Вам тоже эти обе бездны если не открылись, то приоткрылись точно. И от вас теперь тоже можно чего хочешь ждать.

– Страшновато как-то…

– Не то слово.

Потом, помолчав и доведя Сеню до ворот, добавил:

– Себе особо не доверяйте. Порывам своим. Да, и возьмите благословение.

– Как это?

– Вот так.

Священник сложил ладони Сени «лодочкой», правую сверху левой, совершил в воздухе благословляющий жест и, словно кладя что-то ему в руки, положил свою руку поверх Сениных.

– Вразуми и сохрани, Господи, чадо Твое. Руку батюшке целуйте после благословения.

Сеня неуверенно чмокнул руку священника и поднял на него вопросительный взгляд.

– Да-да. Все правильно. Это для смирения. Бог гордым противится, а смиренным дает благодать.

* * *

За спиной великого человека должна незримо стоять великая женщина. За спиной чудака, лезущего на столп в двадцать первом веке, должна стоять медсестра с уколом успокоительного или такая же чудачка.

Ольга Павловна всегда отзывалась всем своим чутким, женским сердцем на любое событие в жизни мужа. И со времени того киносеанса (будь он неладен) она была полноценной участницей всех внутренних и внешних событий, происходивших с Сеней. Получилось, что не она его тогда вытащила в очередной раз в кино, а это он купил два билета. И не куда-нибудь, а на настоящие американские горки[80], и теперь они вдвоем, пристегнувшись ремнями, сменяя вопли ужаса криками восторга, несутся то вверх, как птицы, то вниз, как камень, и конца этому аттракциону не видно.

Какое-то очень непродолжительное время она думала, что Сенина блажь скоро пройдет. Но потом она, зная мужа и его упертость, поняла, что это надолго. А раз надолго, то и ей нужно со своей стороны включаться в процесс.

И она включилась.

Когда Сени еще не было дома, она брала маленькую Библию в мягком переплете и открывала ее на тех местах, где муж оставлял закладки. Вы, наверное, улыбнетесь, но это было нечто в духе Татьяны, которая по книгам Онегина силилась проникнуть в изгибы его души.

На их полях она встречает

Черты его карандаша.

Везде Онегина душа

Себя невольно выражает…

Несколько закладок, самых разных, от зубочисток до проездных карт «Тройка», в разных местах торчали из Книги. Некоторые места Сеня, очевидно, особенно любил. Они были или заложены закладкой, или обведены карандашом. И в дополнение ко всему на полях напротив мог стоять восклицательный знак. Так было отмечено известное место из Послания к Римлянам:

«Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю…»

Или вот это: «Се, Отрок Мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой, Которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд; не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит, доколе не доставит суду победы…»

Слова о «надломленной трости» и «курящемся льне» Сеня подчеркнул карандашом. Он наверняка именно так себя и чувствовал: надломленным и тлеющим.

Ольге Павловне и самой нравились эти строгие тексты, которые, при всей лексической простоте, заходили прямо в душу. Просто она