Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

переживала за мужа. Ей так горько и обидно было, что она не может помочь ему. Вот если бы ее с детства научили верить. Если бы она чувствовала себя в храме и в текстах Библии, как рыба в воде. Она успокоила бы мужа, обезопасила его. Объяснила бы ему то, что он прочел впервые, а она знает с детства. Она стала бы для него проводником через волшебный лес священных символов. И они вместе ходили бы в храм (не часто, конечно, но ходили бы). Они бы повенчались! Кстати! Они непременно повенчались бы! А значит, и Аркаша мог бы никуда не исчезнуть. Ну да. Зачем бы ему было куда-то исчезать. Бог бы не дал этого. Бог бы не дал. Если бы они знали Бога. Если бы узнали Его раньше.

О! это невыносимо. На этих мыслях она начинала плакать. Но потом брала себя в руки и продолжала читать что-то из Вечной Книги. Или наугад, или по Сениным закладкам. К тому же у женщины в доме всегда полно работы, а работа – это терапия. В работу можно нырнуть с головой, чтобы не сойти с ума. Это проверено. Это помогает. И она ныряла с головой в подготовку лекций и семинаров, ныряла в домашнюю работу. И даже заходила в храм.

* * *

Она тоже заходила в храм Симеона, что напротив их дома. Только ей нужен был не разговор, а молитвослов. Радушная женщина за свечным столиком предложила ей несколько вариантов. Показала, где утренние, а где вечерние молитвы.

Это великое событие в жизни очнувшегося человека – день покупки первого Молитвослова. Именно покупки, а не получения в подарок. Подарят тебе книжечку – не факт, что ты читать ее будешь. А вот если сам купил, то значит душа по особой пище соскучилась.

– Покаянный псалом читайте непременно. Вот этот: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей», – сказала женщина, полистав книжечку и найдя нужную страницу. – И наизусть его выучите. Мы же все грешники, из Вавилонского плена, можно сказать, выбираемся.

– Да, – вздыхала в ответ Оля. – Выбираемся.

Этот псалом она полюбила и часто, когда Сеня уже засыпал, выходила на кухню помолиться. Они оба, стесняясь друг друга и друг от друга прячась, начали свою духовную жизнь. Неуклюжую, смешную, но все-таки духовную.

* * *

Он, пока она возилась на кухне или мылась в ванной, бубнил под нос что-то из Нового Завета. А один раз (Оля не видела) он даже залез на стол и, раскинув крестообразно руки, стал читать «Отче наш».

А поскольку брак есть движение воды по сообщающимся сосудам, то и Оле однажды пришло на ум то же самое чудачество (Сеня не видел).

Как-то ночью ей не спалось, и она ушла на кухню. Новый Арбат шумел внизу, не собираясь спать. Рекламные огни, свет машинных фар и фонари расцвечивали ночь до неприличия. К различным праздникам к этому искусственному сиянию добавлялась еще обильная иллюминация. Большой город гонит от себя сон, как тот грешник, который боится заснуть по причине регулярно снящихся ему кошмаров.

Только храм Симеона смиренно спал, погасив в окнах огонь. Но он и спящий был красив. Глядя на его смиренную белизну, Ольга Павловна о чем-то вздохнула, потом подняла глаза к потолку, потом… Потом вдруг встала с табурета, поставила его перед собой – и «взошла» на него совсем как Сеня тогда, в Сирии.

Правда, хватило ее лишь на пару секунд домашнего «столпничества».

– Боже! Что я делаю, – сказала она и, тяжело вздохнув, ступила на пол.

* * *

Если Сеня со своей бородой, публичными молитвами и нежеланием кланяться на публике «засветился», то и Ольга Павловна долго в тени остаться не могла. Все-таки муж и жена – это «два сапога пара». Она не молилась в аудиториях и прочих религиозных практик себе на людях не позволяла, но шила, как известно, в мешке не утаишь. Стали и к ней присматриваться коллеги и начальство.

Как-то раз в одном из вузов, где она вела курс, ее попросили зайти в кабинет проректора по учебной части.

Она постучала и открыла дверь. Хозяин кабинета встал и пошел ей навстречу.

– Ольга Павловна, очень рад, что не побрезговали. Хорошо выглядите. Садитесь пожалуйста.

«Мягко стелешь», – подумала Ольга Павловна, глядя на «никакое» лицо начальника. Он действительно был типичен. Как Чичиков[81]. Не то чтобы толст, но и не так чтобы тонок. Вроде не стар, но уже и не молод. Этот типаж гуляет по высоким кабинетам при всех властях, не меняясь по сути и ко всем умея пристроиться. Портреты в кабинетах меняются: царя Николая[82] – на Ленина[83], Горбачева[84] – на Ельцина[85] и так далее, а эти люди переменам почти не подлежат.

– Ольга Павловна, мы очень ценим вашу работу. Студенты очень любят ваш курс, с коллегами у вас очень ровные и мирные отношения.

«Для гуманитария перебор со словом „очень“», – подумала Ольга Павловна, а вслух спросила:

– Так в чем же дело?

– Почти ни в чем. Мы разрешили вам формировать наполнение курса самостоятельно. Так сказать, с учетом вашей компетентности. Но в последнее время контент лекций сильно сместился.

– Сместился куда?

– В сторону христианства. Я бы даже сказал – одного только христианства. Как будто в мире больше ничего не осталось.

– Студенты жалуются?

– Нет. Во всяком случае, пока нет. Но у ректората есть некоторые вопросы.

– И в чем же вопросы?

– Мы живем в светской стране. Многоконфессиональной. Религия у нас от государства отделена. А вы с упорством бурлака на Волге рассказываете молодежи о христианских смыслах там, о христианских смыслах сям. Прямо семинария какая-то получается. Нет, я все понимаю. Говорят, у вас муж… как бы выразиться? Проник в высшие сферы…

– Никуда мой Сеня не проник. По крайней мере пока.

– Не проник, но бородищу отрастил и на концертах крестится, как в церкви.

Ольга Павловна смотрит на статуэтку святого Георгия[86], поражающего змия. Она стоит на столе перед начальником.

– У вас вон тоже «религиозные символы» под носом стоят.

– А, это? Это Герб Москвы, знак любви к столице. Патриотизм, в некотором роде. К тому же – подарок мэра.

– Так в чем меня обвиняют или подозревают?

– Помилуйте. Ни в чем. Просто не могли бы вы мягонько вернуться к прежнему формату, общекультурному. Без всего этого «покаяния», «горних сфер», «иного мира»…

– Сергей Михайлович! Вы Штирлица[87] помните? Он у Лиозновой[88] все время в